Инна Шаргородская – Жизнь и приключения Гаррика из Данелойна, рыцаря, искавшего любовь (страница 5)
При виде ее Гаррик полез в карман, чтобы подать, как обычно, какую-нибудь мелочь. Однако сегодня вместо того, чтобы молча кивнуть в знак благодарности, нищенка вдруг заговорила с ним.
– Здравствуй, мальчик, – неприветливо сказала она, и Гаррик слегка опешил, услышав столь неподобающее обращение к баронскому сыну.
– Я вижу, ты изменился, – продолжала нищенка, не дожидаясь ответа и не обращая внимания на его удивление, – и изменился не к лучшему. Впрочем, так и должно было случиться.
Она кивнула, но не ему, а своим мыслям.
– Ты потерял себя и забыл, что такое радость. Перестал верить людям и в людей. В предостережениях нет никакого проку… Одно лишь могу сказать – если сам ты больше не дорожишь своей жизнью, помни, что на свете есть кое-кто, кому ты продолжаешь быть дорог!
Тут слуги поволокли между ними огромный сундук с добром, которому предстояло быть погруженным на телегу, и Гаррику пришлось посторониться.
– Погоди! – торопливо крикнул он, боясь, что нищенка уйдет. – Что это значит?
Слова ее, для всякого другого лишенные смысла, поразили его в самое сердце. Он хотел услышать продолжение. Откуда эта женщина знает его тайные мысли? Но когда он, пропустив слуг, вновь подбежал к ней, она буркнула всего одно слово:
– Ничего. – И отвернулась.
Гаррик растерялся.
– Но ты сказала…
– Я сказала то, чего не должна была говорить. И теперь оба мы – и ты, и я – за это поплатимся.
Мальчик вздрогнул, а нищенка снова повернулась к нему и, пряча лицо, принялась искать что-то в складках своего неряшливого одеяния.
– Больше я тебя не увижу, – пробормотала она себе под нос. – Вот, возьми!
И, по-прежнему не поднимая лица, протянула Гаррику ключ – железный, маленький, как для шкатулки, ключик с колечком, покрытым резными узорами.
Гаррик машинально его принял.
– Когда понадобится… и если будешь жив, – добавила нищенка, – ты отыщешь дверь, которую он отпирает. Прощай.
После чего она решительно направилась прочь от ворот, и темная фигурка ее вскоре скрылась за поворотом дороги.
Гаррик смотрел ей вслед, дрожа от волнения. Казалось, вот-вот он поймет, что означали ее странные речи… и еще казалось, будто вместе с нею из его жизни уходит что-то очень важное. Наверное, надо было побежать за ней, заставить говорить еще – не лаской, так силой, – но отчего-то он не мог сдвинуться с места.
Когда нищенка исчезла с глаз, он разжал руку и посмотрел на ее неожиданный подарок.
В нем не было ничего примечательного. На вид… Но сердце – или предчувствие – сказало Гаррику, что странный дар нужно сохранить.
В тот же день он подвесил ключ на шнурок и начал носить его на шее – как талисман. Так ему хотелось думать. Или – как ключ к тайне его жизни, которая когда-нибудь да откроется. Он и жаждал этого, и боялся. И еще много дней подряд повторял себе, чтобы не забыть, слова нищенки о загадочной двери, которую он отыщет, если будет жив.
Глава 3
В первую же ночь, проведенную на новом месте – в городском доме барона Ашвина, – Гаррику приснился странный сон, яркий и завораживающий.
Во сне этом Гаррик искал кого-то – проснувшись, он не мог вспомнить, кого именно, – в незнакомом городе дивной красоты, раскинувшемся на склоне высокой горы над морем.
Ему вообще мало что запомнилось, кроме морской синевы, чрезвычайной крутизны улиц, от которой захватывало дух, и гулявших по этим улицам людей – тоже очень красивых, с необыкновенными светящимися глазами. В памяти сохранились скорее пережитые во сне чувства, чем события, – радостное волнение, оттого что наконец-то он дома и цель его поиска близка, и одновременно сладостное равновесие духа, практически незнакомое ему наяву. Которые по пробуждении немедленно сменились тоской об утраченном, тем более гнетущей, что Гаррик и самому себе не в силах был объяснить, что именно он утратил…
Сон этот через какое-то время повторился. И впоследствии посещал его не раз, всегда с необъяснимой силой волнуя сердце и вселяя в него отчаянную жажду чего-то неведомого, возможно, даже не существующего на свете.
Чудесный город Гаррик назвал про себя городом ангелов – ведь жители его умели еще и летать!.. Но об этом сне своем он не рассказывал никому, даже брату. Потому что не было таких слов в языке айров, которые могли бы хоть отчасти передать впечатления от виденного и хоть как-то объяснить переполнявшую потом сердце тоску по чему-то
Жизнь наяву между тем текла своим чередом.
И в ней как раз все складывалось самым обыкновенным и объяснимым образом, именно так, как и следовало ожидать.
Переезд барона Ашвина с сыновьями в Вэ всколыхнул стоячее болото и оживил в памяти многих полузабытую историю найденного в лесу мальчика, которого вскормила олениха. А также все догадки, что строились некогда по этому поводу. Нетрудно догадаться, с каким жадным любопытством теперь на этого мальчика смотрели и с каким интересом обсуждали каждый его шаг и каждое слово.
Нетрудно догадаться, и как именно мог отвечать Гаррик на этот интерес и на каждый брошенный в его сторону косой взгляд…
– Отец Кахон говорит, ты давно не был у него на исповеди.
– Да? – Гаррик поднял на брата смеющиеся глаза.
– Да… и он просил передать тебе, что обеспокоен состоянием твоей души.
– Хм. Чем же моя душа ему не нравится? Я вроде не ворую яблоки у него в саду и не волочусь за монашками… Присядь-ка, – Гаррик хлопнул по скамье рядом с собой. – Поведай о причинах беспокойства святого отца во всех подробностях.
Ивин покорно сел.
– Все шутишь, – сказал он со вздохом. – Порой мне кажется, что я тебя совсем не понимаю.
– Как и отец Кахон, – снова хмыкнул Гаррик. – Что неудивительно, ибо речи мои не предназначены для слуха священников и детей. А ты у нас – и то и другое в одном лице. Хотя… – Он с преувеличенной серьезностью всмотрелся в лицо Ивина. – Борода уже растет!
Ивин схватился за подбородок, ничего там, конечно же, не нашел и залился краской.
– Ну тебя, – сказал смущенно, – я чуть было не поверил…
Гаррик усмехнулся.
– Да… – протянул он, откинувшись на спинку скамьи. – Сколько тебе уже, пятнадцать?… Того гляди, соперником мне станешь в амурных делах, и все мои девицы будут твоими. Хотя отец Кахон так заморочил тебе голову, что ты скорее исповедовать красотку начнешь, чем займешься с нею тем, чем положено!
Ивин покраснел еще сильней.
– Гаррик, прошу тебя!.. Не говори непочтительно об отце Кахоне, ибо он воистину святой человек. Болеет сердцем за нас, грешников, и когда бы не надежда удержать на пути праведном хотя бы немногих…
Гаррик перестал слушать.
Подобные речи Ивин вел достаточно часто, чтобы даже и барон Ашвин начал беспокоиться, не собирается ли его обожаемый наследник посвятить себя Богу. Младший Дамонт с детских лет отличался добротой и сострадательностью к ближним и как будто вовсе не дорожил ни светской жизнью, ни рыцарскими добродетелями. Его душа представляла собой благодатную почву для проповедей отца Кахона, в отличие от души Гаррика, который и теперь еще, достигнув двадцатилетнего возраста, был не вполне уверен, что является по происхождению человеком.
Впрочем, думал он об этом теперь гораздо реже.
– …Ибо суетная жизнь, которую мы ведем, не оставляет времени для благочестивых размышлений…
Гаррик тяжело вздохнул. Цвела весна, ласковый ветерок гулял по саду, осыпая братьев яблоневыми лепестками, кружа голову терпкими, свежими ароматами. И охота Ивину часами просиживать в душной церкви, рассуждая о святых и мучениках!
– …Просил меня поговорить с тобой. Он и вправду беспокоится о тебе, Гаррик. Если бы ты поддавался дурному влиянию своих друзей, это было бы одно. Но ты…
– Но я и сам способен сбить кого угодно с пути праведного, – перебил Гаррик. – Ты к этому клонишь?
Ивин хлопнул глазами.
– Я слышал эти гневные обличения от отца Кахона тысячу раз, – насмешливо сказал Гаррик. И забубнил, подражая голосу старого монаха: – Ты гуляка, дуэлянт, скоморох… Соблазняешь доверчивых юнцов на нечестивые забавы и подвиги… Пьешь слишком много вина и глумливыми речами разрушаешь веру не окрепших духом дружков своих в добродетель людскую и милосердие Божие… Зачем же мне, – добавил он уже своим голосом, – в очередной раз идти на исповедь, когда я нисколько не переменился и по-прежнему верен греху?
Лицо Ивина сделалось растерянным.
– Но если ты все понимаешь…
– Я-то понимаю, – сказал Гаррик. – Не так все просто, брат мой, и если бы я мог… – Он снова вздохнул и окинул Ивина испытующим взором. – Ты и вправду вырос наконец, малыш. Уже почти мужчина. Может, скоро я и смогу говорить с тобой, о чем думаю. Чего не знает никто. Потому что нет у меня на самом деле никаких друзей…
Он умолк, погрузившись в свои мысли.
Ивин ждал продолжения, не дождался и нерешительно спросил:
– Как нет друзей? А Лавой, а остальные – они же так любят тебя! Ходят за тобой толпами…
Гаррик презрительно фыркнул:
– Ха… и ты туда же! Впрочем, что удивительного – они, поди, и сами считают себя моими друзьями… Конечно, за последние годы знакомцев у меня развелась уйма, все смотрят мне в рот, хохочут над каждой шуткой, даже самой дурацкой, и готовы на любую проделку, на какую мне вздумается их подбить. Но это – не друзья! Сегодня они смеются