Инна Шаргородская – Цветочный горшок из Монтальвата (страница 10)
– Мир Ниамея, королевство Нибур, «Божественный» театр Папаши Муница, – ответил, невольно улыбнувшись, кавалер Виллер. – Думаю, мы не ошиблись в выборе кандидатуры, капитан…
«Конечно, не ошиблись», – думал теперь, начиная задремывать, капитан Хиббит, он же Волчок. – «Какой дурак еще согласился бы работать на таких условиях? Считай, без рук!»
Дешевенькие ниамейские браслеты от сглаза, красовавшиеся у него на запястьях, на самом деле были зачарованными наручниками, лишавшими его возможности пользоваться магией. И отпахать день в трактире капитану пришлось, как самому обычному человеку. Ноги гудели, руки отваливались.
«С женой не поговорить…»
Мысли капитана Хиббита надежно ограждала от возможного прочтения особая монтальватская защита, являвшая собой ложный поток сознания. Без всяких признаков магии. В результате он и сам ни с кем не мог связаться. Позвать на помощь в случае чего…
«Вот-вот начнется травля со стороны завистников…»
«Завистников», то бишь соперников в охоте за универсусом у капитана было предположительно четверо. Или даже пятеро. Самым серьезным и опасным из них считался молодой аркан Раскель, приставленный к универсусу соглядатаем и готовый на все, вплоть до убийства, лишь бы не дать чудесному предмету уплыть в руки, из которых его уже не вырвешь. А еще – некий маг, такой силы, что вычислить его не удалось и самим монтальватцам. Как и характер силы – черная или белая… Они до сих пор не знали даже, мужчина это или женщина. Так что им мог оказаться на самом деле любой из трех остальных, вычисленных соперников, казавшихся несерьезными и неопасными. Поэтому-то, чтобы решительно ни у кого не вызвать подозрений, капитан и должен был восприниматься всеми и действовать как человек, не имеющий никакого отношения к магии. И знать не знающий, что у него есть соперники, – по каковой причине ему и имен-то их не назвали…
Зато ему была обещана подстраховка в лице руководителя монтальватской поисковой группы, мастера Абеля. Которого он, правда, тоже в лицо не знал и знать был не должен. И которого, не сомневался капитан, в трудный час на месте не окажется. Как всегда.
«Черт те что, а не задание, – думал он теперь, засыпая. – Только Катти Таум с ее проблемами и не хватало. Жалко ее, конечно… непростые у девчонки проблемы, да и сама… как глянула – такое впечатление, ей-богу, что с ходу догадалась, кто я! Умна… и вправду редкость для этакой дыры. Но я молодец – ничего не обещал… Помогу ей обязательно, но потом, потом… скоро театр приедет. Первым делом – универсусы, как известно, ну, а девушки… подождут…»
Мысли окончательно спутались, и капитана, утомленного долгим трудовым днем, одолел глубокий сон. Благодарение Творцу, не кошмарный…
Глава 3
Папаша Муниц, повелитель кучки комедиантов, владелец четырех ветхих фургонов, груженных дырявыми декорациями и сундуками со всевозможным хламом, который сам он гордо именовал «реквизитом», появился на пороге «Веселой утки» около полудня. Трактирщик Бун просиял и ринулся приветствовать дорогого гостя.
С Муницем они дружили давно, чуть ли не с первого приезда маленького бродячего театрика в Байем. И трактирщику не было никакого дела до того, что в театральных кругах королевства Нибур доброго друга его кличут за глаза не Папашей, каковым тот мыслил себя для подопечных актеров, а Драконом. Корхис-то всегда находил с ним общий язык – поил лучшими винами из своего погреба, с удовольствием выслушивал столичные новости. Охотно поддакивал ругани на злобных критиков и ленивых актеришек и бесплатно, по дружбе, ходил на представления, радуясь даровому развлечению, как ребенок.
Испытать на себе тяжелый нрав Дракона, равно как и злой язык его женушки, прозванной среди актерской братии Коброй, Корхису не доводилось ни разу. Актеришки же, судил трактирщик, сами виноваты, коли Муниц на них покрикивает. Взялся за дело – терпи, хозяину всегда виднее, кто прав.
Не знал, не знал бедолага, чем закончится для него на сей раз встреча со старым другом…
В «Веселую утку» Муниц явился злой как черт – с иссиня-багровой от близости апоплексического удара физиономией, пыхтя и сыпля проклятиями в адрес не пойми кого и за что. Впрочем, выяснилось это скоро. Еще и стол накрыть не успели, как Папашу понесло.
Трактирщик Бун тщетно пытался унять свирепое красноречие друга, дабы узнать, чем тот желает закусить. Он вынужден был слышать, что Дони Кот – это бесово отродье, самый никудышный комик, какой только играл в труппе «Божественного», бездарный рифмоплет и пропойца, чье место в канаве на самом деле, а не в приличном театре, – оказался еще и гнусным предателем. Нынче утром он сбежал обратно в Юву – потому, видите ли, что какому-то кретину-меценату вздумалось печатать его кретинские вирши за свой кретинский счет, провались он в преисподнюю!.. Провались заодно и королевская почта, где письмо от мецената могло бы затеряться, так ведь нет же, когда не ждешь, эти рассыльные прибегают чуть свет!.. А скотина Дони хотя бы из приличия сделал вид, что сожалеет! – куда там, пустился в пляс, мерзавец, и собрал вещички в три секунды, чтоб ему сгореть! Удрал с первым же дилижансом! Гастролям – конец, можно тоже возвращаться в Юву. Найти там этого подлеца и пристрелить. Сжечь фургоны и разогнать неблагодарных гаеров. Всему конец. И кто бы мог подумать… так хорошо этот сезон начинался! Народ валом валил, денежки в кассе наконец-то забренчали…
Трактирщик загрустил, сообразив, что дармовых представлений ему, похоже, нынче не будет, и пустился подпевать другу, честя на все корки «скотину Дони», которого в глаза не видал.
Не видал же он его потому, что труппу Папаша Муниц всякий год набирал заново – как правило, из последних неудачников либо же дебютантов, впервые пробующих себя в актерском ремесле. Ибо кто успел узнать Дракона не понаслышке, работать с ним второй раз категорически не хотел.
Тиран и самодур Папаша Муниц был скор как на словесную, так и на физическую расправу. Платил он мало, ярился много и за всякую провинность норовил еще и вычесть из жалованья. Старик отличался одним-единственным достоинством – горячей и неизбывной любовью к лицедейству. Которая и заставляла его сколачивать ежегодно труппу, выспренне именуемую «Божественным» театром, и колесить с нею по городам и весям королевства Нибур. Особых доходов это не приносило, но все же он спасал от голодной смерти собственное семейство и тех несчастных, которым больше некуда было податься.
Бежали от него охотно, пользуясь любой возможностью. Так что поэту Дони Коту, можно сказать, повезло с невесть откуда взявшимся меценатом. И, хотя дальнейшие гастроли и впрямь оказались под угрозой, никто из сотоварищей Дони, оставшихся у Дракона, его не осудил…
Покуда антрепренер Муниц исходил желчью, а трактирщик Бун подпевал, стол перед ними постепенно оказался накрыт – словно бы сам собой.
Заняли свои места чистые полотняные салфетки, выстроились стройным кругом соусники. Звякнув, легли по сторонам от расписных фарфоровых тарелок ложки, вилки и ножи. Явилась полная с верхом хлебница. И негромким, но умиротворяющим рефреном к бурному дуэту друзей примешалось заманчивое перечисление возникавших одна за другой на столе закусок.
– …Колбаски охотничьи – кто бы меня такими попотчевал!.. Язычки соловьиные – час назад еще пели… Ветчинка сахарная, марципановая… Огурцы, варенные в меду… Рыбка жареная – заморская, говорящая… Яйца, икоркой фаршированные, – сам только что снес…
Трактирщик вслушался первым, не выдержал и захохотал.
Муниц умолк на полуслове и с подозрением уставился на парня, хлопотавшего возле стола. А тот, составляя с подноса блюда, затараторил еще развязней – как расценил это привыкший к безмолвному трепетанию своих актеров Дракон:
– Креветки – нет, креветищи! – праздник души, именины сердца… Пирожок… крупновато, конечно, хозяйка нарезала, но ничего, глазам стыдно, зато сердцу радостно…
– Что он мелет, этот идиот?! – рявкнул Муниц.
Корхис, изо всех сил пытаясь сдержать смех, замахал руками:
– Ох-ха-ха… Не сердись, дружище, умоляю! – и беззлобно попрекнул говорливого слугу: – А винцо-то? Забыл?
– Как можно! – Тот состроил обиженную мину. – Просто вы с каером… беседовали, а хотелось бы, чтобы этому дивному дару небес было уделено должное внимание!
– И то верно. Ну, неси давай…
Парень сорвался с места и вернулся через полминуты – с подносом, на котором красовалась пыльная, обросшая паутиной бутыль чудесного двадцатилетнего вина «Королевская гроздь».
При виде ее свирепый Муниц притих. И стоически молчал, покуда несносный молодой болтун, нахваливая вино, обтирал бутыль белоснежным полотенцем, откупоривал ее и разливал драгоценный напиток по стаканам.
– Прошу!
– Ступай, поторопи Арду с уткой… – начал Корхис.
– Уже, – успокоил его слуга и наконец-то исчез с глаз долой.
Папаша Муниц пригубил редкого вина. Попыхтел немного, смакуя. Потом все-таки заметил сварливо:
– Балуешь ты своих работников, старина. Где это видано, чтобы так с хозяином разговаривать? Вот у меня…
– Пустое! – отмахнулся Корхис с улыбкой. – Да… я этому парню, пожалуй, и впрямь многовато позволяю. Только он того стоит, поверь. Шустрый, в руках все горит, а уж каков комик – в театр ходить не надо! Три дня всего работает, народ веселит, так выручки чуть ли не в полтора…