Инна Ковалева – Недолюбленные дети. Записки психолога (страница 2)
К началу этой истории я имела много, но была ли во всем этом я сама и где – не знаю. Мне не приходилось работать в привычном смысле: частная практика консультирования служила источником опыта и профессионального роста, занятия с детьми в воскресной и в общеобразовательной школах были скорее для души, организация и проведение семинаров – для самосовершенствования. Любимая специальность требовала постоянного роста и обучения.
А потом все изменилось. Легкость бытия сменилась поисками его смысла. Возникла необходимость работать. На Востоке говорят: «В чем нуждаешься сам, в том и помогай другим». Я хотела любви, без нее мне было не выжить. Но работа была нужна еще и для того, чтобы заново учиться быть самостоятельной.
Пока я искала работу, она нашла меня сама.
Все было новое: женский коллектив, строгое расписание, контроль прихода и ухода, планы, отчеты. Государственное предприятие закрытого типа. Надеялась, что документы от предыдущего работника останутся, будет на чем учиться, но кабинет оказался пустым.
Знакомая удивилась моему выбору, с легким злорадством спросила:
– Решила спасти мир?!
– Какой спасти! Спасаюсь сама.
Сбежать захотелось в первый же день. Это правда. Подумала, что не смогу здесь. Играть для каждого участника общего процесса отдельную роль, быть между детьми и взрослыми, менять маски – на все это надо иметь силы, а у меня их не было. При этом надо было оставаться собой, но в тот момент времени я саму себя исследовала, хотелось найти себя, ощутить собственную истинность и ценность. Того же хотели и дети – в этом мы совпадали.
«Разрешение уйти» дала подруга. Видя мои переживания, она выписала рецепт: «Думай о том, что ты свободный человек и уйти сможешь в любой момент. Постарайся сделать хотя бы одно маленькое доброе дело. Может, выслушать ребенка, может, создать интересную газету. Сделай что угодно, но обязательно позитивное. Это даст хоть крошечный, но видимый результат работы. И если решишь уйти, то сделаешь это более спокойно».
Это сработало. Так не психолог помог психологу. Нужные слова в нужное время способны открыть новые перспективы, снять преграды, облегчить состояние.
Чтобы понять специфику работы, приходилось знакомиться с новыми людьми. Они разные… И много чего говорили.
•
А кому тогда верить вообще? Ведь все врут. И я, и вы.
•
А кто их такими сделал? Мы же и сделали. Заваливаем дорогими подарками, цену которых они даже осознать не могут, а потому меняют дорогие телефоны на пачку сигарет. Мы привили им чувство благодарности и желание не только брать, но и отдавать? Они не умеют или не хотят благодарить. Они все воспринимают как должное, но этому они у кого-то научились.
•
А у кого они учатся этому? Кто помогает им нелегально зарабатывать, кто дает из жалости деньги? Что они видят на экранах телевизора, компьютера, на рекламных щитах?
А при каких обстоятельствах они были зачаты? Многие еще в утробе матери были отравлены спиртным, сигаретным дымом, наркотиками. Многие жили в домах, где не то что курили и пили, но и избивали, морили голодом, насиловали, убивали… Не обращали внимания на ребенка, забывали о нем, продавали… Украдено не детство, украдена жизнь.
•
А что им остается делать? Мы прививаем им потребительские настроения, не обучая ответственности и самостоятельности. Мы задариваем, гладим по головке, красиво одеваем к приезду почетных гостей. Выгоду этого статуса мы демонстрируем им сами. Как не воспользоваться ситуацией, когда «бедным несчастным сироткам» и копеечку тетеньки подадут, и на телефон денежки положат, и косметику прикупят? Знает ли ребенок, чем своим, личным, хорошим он может гордиться?
•
А вы бы поменялись с ними местами? Своим детям хотели бы такой судьбы? Да, они часто имеют то, что не могут дать своим детям и благополучные семьи. Сироты в интернате, где директор – мудрый человек и специалист своего дела, будут и компьютерами, и телефонами обеспечены, и на море будут ездить, и, и, и… Но у них нет главного, ведь общий дом и воспитатель все равно не заменят родную семью.
•
А как же им выжить, если не надевать эти защитные маски самоуверенности, которые могут переходить в кажущееся безразличие? Да и разве мы сами не разрешаем себе казаться лучше, чем мы есть? Представлять себя в позиции отрицательного героя – это вариант защиты от мира.
Дети разные, но это – дети. И именно мы, взрослые, сделали их такими, какие они есть! Одни взрослые подарили им жизнь, другие их воспитывают. Детям же остается лишь соответствовать тем образам, которые мы приписываем им. И невольно воспринимать мир как непрерывное сражение и страдание. Остается взвалить на свои хрупкие плечики сиротский багаж и тащить через всю жизнь, справляясь настолько, насколько хватает сил. Иногда – не справляясь вовсе.
И главный вопрос: почему мы видим только плохое? Что, у домашних детей меньше проблем? Дома дети не писаются, не курят, не гуляют с девочками, не прогуливают уроки, не грубят родителям, не убегают из дома, не берут хоть разок без спроса деньги из материнского кошелька, не отказываются есть творог?
Если вам не нравится то, что происходит с детьми, либо меняйте ситуацию, либо уходите, не мешайте другим, не мешайте детям.
Я окунулась в реальность интерната с головой.
Девочка-подросток убежала из школы – искали пять дней. Теперь она сидела рядом и убеждала меня, что она «домашняя» и не может здесь жить, хочет домой. Я знала и она знала, что дома ее никто не ждет. Дома-то и нет, но признавать это сложно. И это можно сказать почти о каждом ребенке.
Что же мы, взрослые, с детьми делаем?! Вопрос остается без ответа. Увидеть ответы помогут «внутренняя готовность» и «внутренняя честность», способность встретиться со своей темной стороной. Для этого нужна духовная и моральная смелость. А также ответственность. Но кто захочет отвечать за десятилетия провальной работы огромной системы и за каждого в отдельности?
В душе интернатского ребенка живут два главных чувства – обида и одиночество. От обиды на жизнь он начинает мстить, пренебрегая правилами, нарушая распорядок, совершая побеги, унижая слабых, подчиняясь сильным, демонстрируя безразличие и жестокосердие.
– Мне ее не жалко вообще!
– Где-то я тебя понимаю, но все же она еще совсем маленькая, зачем вот так?
– Слушайте, меня столько раз макали рожей в унитаз – и ничего. И с ней ничего не случится!
– Тебя макали за твои разборки, а ее ты за что? При чем тут она? Проблемы с ее старшим братом? Так пошла бы и решила вопросы с ним. Это было бы честнее. Это было бы смело.
Постоянное ожидание возвращения в семью или обретения новой семьи рождает зависть и агрессию к тем, кого все же «забирают». Особенно достается тем, кого не усыновляют, а берут под опеку. Даже малышня, первоклассники, знают о таких планах.
– Это из-за денег тебя берут. Вырастешь, и тебя выгонят на улицу. Ты подумай! Тут смотри сколько подарков дарят, а «эти» тебе даже телефон не привезли.
В детских словах и разумность, и зависть. Страх перемешивается с надеждой, страстной надеждой все-таки иметь папу и маму, и ребенок уходит под опеку, разочаровав и разозлив одноклассников.
Закрытость учреждения порождает замкнутость души. Ребенок на протяжении многих дней и лет прячет ключик от своего сердца, чтобы никто не мог увидеть распахнутые дверцы души, рассмотреть рану, снова сделать больно. Со временем ключик может потеряться совсем.
– Кого ты выбираешь?
– Волка. Хищника.
– Почему его?
– Он живет в стае и защищает ее.
– Можешь описать его?
– Он не добрый, он злой. Вернее, он хочет казаться злым.
– Что это ему дает?
– Это дает ему защиту, чтоб не показать свою слабость.
– А быть слабым можно?
– Нет. Если ты покажешь свою слабость, то тебя перестанут все бояться. Ты сам испугаешься и будешь всех избегать. Придет страх. Страх одиночества. Одиночество. А еще волк осторожный и ответственный, он сам по себе.
А в целом для детдомовских детей характерны следующие особенности.
•
– Вы не представляете!!! – кричал он в телефонную трубку. – Мы купили ему дорогой, фирменный портфель, все новое, а он не принес домой ни одной тетради после уроков!
Этот папа усыновил нашего воспитанника пару недель назад. С гордым видом вошел он тогда в мой кабинет, расселся за столом и, хитро улыбаясь, спросил:
– Скажите, а вот почему детей почти никогда не усыновляют, а лишь берут под опеку? Мне сказали, что мы только шестая семья за год, которая берет навсегда.
Чего он ждал в ответ? Хотел получить в свой адрес похвалу? Хотел признания собственной уникальности? Отмечу, это были первые родители, которые сами пришли на консультацию, но уже в завершение процесса, когда судьба ребенка была решена и все документы подписаны.
На встрече мама будущей семьи молчала, хвастался всем папа. На мой вопрос, как они готовились, как рассуждали о дальнейшем совместном существовании с ребенком, как им это видится и чувствуется, отец ответил: