Инна Инфинити – Учитель моего сына (страница 39)

— Ну что ты, сынок…

— Мам, я не хотел, чтобы ты сильно переживала из-за меня. Я… — запинается. — Я сильно обидел тебя, да, что захотел к папе переехать? Мамочка, прости, пожалуйста.

Я склоняюсь к Леше и обнимаю его. Сейчас я просто счастлива, что мой сын жив, и его жизни ничего не угрожает. Остальное не важно. Главное — я снова вижу и разговариваю со своим ребёнком.

— Я не обижаюсь на тебя ни за что, сынок, — сдавленно произношу.

Ком из слез стоит поперёк горла и не дает вдохнуть спокойно.

— Мама, я виноват перед тобой.

— Ну что ты. Если ты хочешь жить с папой, я… — замолкаю, потому что мне неимоверно трудно произнести слова дальше. Я не представляю, как я буду без Леши, потому что он для меня смысл всей жизни. Но и удерживать ребенка возле себя силой невозможно. Если Лёша так сильно хочет жить с Антоном, то я не могу препятствовать. Буду звонить каждый день, постоянно приезжать. Что-нибудь придумаю. Один раз я уже разлучилась с сыном на четыре года, оставив его с мамой. Никто от этого не умер. И в этот раз не умрет. — Если ты хочешь жить с папой, я не против, — выпаливаю, набравшись смелости.

А сама опускаюсь лицом в подушку рядом с его головой и тихо плачу. Все, что я делала в своей жизни, я делала только ради сына. Чтобы ему было хорошо, чтобы он не чувствовал себя ущемлённым рядом со сверстниками. Я хотела дать своему ребёнку нормальное будущее. В нашем городе оно мало возможно, где молодежь либо спивается, либо уезжает. Поэтому я пахала как проклятая в Москве, зарабатывала на квартиру, откладывала деньги на хороший институт для Леши. Но если ему это не надо, если он просто хочет жить с папой… У меня нет моральных прав препятствовать. Я должна принять желание сына и согласиться с ним.

— Папа не хочет, чтобы я жил с ним, — едва слышно шелестит. — Он… Он не любит меня. В отличие от тебя.

Меня парализует на несколько секунд. Хотя ничего нового я сейчас не услышала. Мне это давно известно.

Отрываюсь от Лешиной подушки, гляжу на сына. Еще никогда я не видела в глазах своего ребенка столько боли и печали. Взгляд смещается в сторону красной полосы, которая рассекает лоб и переходит на щеку Леши. Похоже на след от удара.

— Что это у тебя? — провожу пальцами по красной полосе.

Лёша чуть морщится, отодвигает голову подальше. Я внимательно оглядываю ребенка. Одеяло закрывает его по грудь, но руки и плечи голые. На них тоже есть красные полосы. Что это? Откуда они взялись? Вчера я их не заметила. Когда я вошла в реанимацию, было поздно, горел приглушённый свет. А сейчас в помещении ярко, и красные полосы на теле ребенка видны отчетливо.

— Лёша, откуда эти следы?

Меня не на шутку охватывает страх. Только я успокоилась, что ребенок найден и жив, как возникло это.

— Да это ерунда, мам, не переживай… — бормочет, но резко замолкает, потому что в палату входит полицейский.

— Добрый день, — здоровается. — Алексей Самсонов, верно? А вы законный представитель, я так понимаю?

— Да, я мать.

— Так, нам нужно побеседовать.

Полицейский представляется. Называет имя и звание. Но от волнения я не запоминаю. Не хочу, чтобы полиция давила на Лешу. Они могут, я испытала это на себе, когда в Москве после исчезновения Леши приходил опер и пытался выставить меня виноватой в побеге сына из дома. Леше и так тяжело, а если мент будет оказывать на него сильное давление, сыну может стать хуже.

Но на удивление полицейский оказывается тактичным. Спрашивает ребенка о причинах побега, об атмосфере в семье. Леша говорит, что дома со мной все было хорошо, я его не обижала, но просто он хотел к папе. Опер не подвергает каждое слово Леши сомнению, как было у меня в Москве, не давит на ребенка, не обвиняет ни в чем. Я медленно выдыхаю, но ровно до того момента, пока полицейский не спрашивает, почему Леша не остался у папы, а пошел к бабушке, и откуда на его теле красные полосы.

Сын замолкает. Я настороженно гляжу на ребенка. Видно, что Леша не хочет говорить. Его взгляд снова стал стеклянным и отстранённым. Я крепко сжимаю ладонь ребенка, чтобы почувствовал мою поддержку.

— Ты ведь виделся с папой перед тем, как пойти к бабушке? — мягко напирает полицейский.

— Да, — тихо отвечает сын, глядя в потолок.

Меня осеняют догадки, и от осознания ужаса волосы на затылке шевелятся. В панике гляжу на полицейского. Мне кажется, он читает по моим глазам всё, о чем я думаю, потому что на его лице появляется тень сочувствия.

— Папа не разрешил тебе остаться у него? — опер продолжает подводить к главному.

А я на ногах еле стою. Мне плохо. Воздух стал вязким и сладковатым, я задыхаюсь. Ненависть к Антону льётся через края. Я задушу его собственными руками, если еще увижу.

Леша молчит, не отвечает на вопрос полицейского. Из его глаза вытекает слезинка и катится по щеке. Я отворачиваюсь в сторону и зажимаю ладонью рот, чтобы подавить крик.

— Папа заставил тебя уйти? — полицейский чуть усиливает напор.

— Все, хватит, — рычу. — Вы не видите, ребенку тяжело? Он только пришел в себя. Зачем вы на него давите?

Опер согласно кивает головой.

— Да, извините. Продолжим позднее.

Мужчина в форме тактично удаляется из палаты, оставляя нас с Лешей наедине.

— Сынок, — зову его.

У меня язык не поворачивается задать интересующий вопрос. Потому что кровь в жилах леденеет.

— Мамочка, — Леша чуть поворачивает заплаканное лицо ко мне. — Прости меня за все, пожалуйста. Ты самая лучшая мама в мире. Я больше никогда не буду тебя расстраивать.

Я снова обнимаю Лешу и реву белугой, больше не сдерживаясь. Физически ощущаю на себе всю боль, которую вытерпел мой ребенок. Антон… У меня нет слов, чтобы выразить всю степень своей ненависти к нему. Как у него только рука поднялась? Чтоб она у него отсохла.

— Мамочка, не плачь, пожалуйста. Все ведь хорошо. Я скоро поправлюсь. Я очень сильно люблю тебя, мама.

Я прижимаюсь к Леше крепче. Стараюсь успокоиться. Хотя бы чтобы не пугать ребенка еще больше.

Все обязательно будет хорошо.

Глава 46. Попробуем?

Я хочу посадить Антона в тюрьму, но максимум, на что я могу рассчитывать — это лишить его родительских прав. И то не факт, что получится. Как мне доходчиво объяснили в полиции: не сажают родителей в тюрьму за то, что они один раз воспитали ребенка ремнём. Даже родительских прав за такое не лишают. Это должны быть систематические зверские избиения, чтобы соответствующие органы заинтересовались.

Но если взять во внимание контекст произошедшего — исчезновение ребенка, его поиски по всей стране, что нашли без сознания, больного и раздетого — то можно попробовать лишить Антона родительских прав. Я знаю: бывший муж не расстроится. Ему родительские права и так не нужны. Но это будет дополнительная страховка для меня и Леши: у Антона будет ещё меньше прав лезть в нашу жизнь. Он больше не сможет заявиться ко мне домой на правах отца моего сына.

Физически Лёша быстро идёт на поправку, что не может не радовать. А вот его психологическое состояние вызывает у меня серьёзное беспокойство. Лёша замкнулся в себе. Из всех посетителей разговаривает только со мной, но коротко и немногословно. Постоянно просит прощения за побег из дома. Меня это уже начало пугать.

Костя хочет поговорить с Лешей, но я прошу его пока не делать этого. После такого разочарования в родном отце Костя будет для сына как бельмо в глазу. Любимому пора возвращаться в Москву: работа в школе не ждёт. Костя и так слишком надолго бросил учеников. Спасибо директору, которая разрешила ему вместо проведения уроков искать моего сына.

Костя с Женей уезжают, а я остаюсь с Лешей. Удалось договориться с врачами, чтобы мне разрешили находиться с сыном в больнице. Я оплатила одноместную палату, не хочется посторонних людей.

Я прикладываю максимум усилий, чтобы отвлечь Лешу от произошедшего. Сына потряс не побег, который он устроил, а разбившиеся мечты о папе. Лёша тянулся к Антону с самого раннего детства, все время: «Папа, папа», пока Антон лениво валялся на диване с пультом от телевизора в руках. Наш развод стал для ребенка огромным потрясением. Как я ни старалась, а не смогла отвлечь Лешу от отсутствия папы в его жизни. Сын продолжал тянуться к Антону и даже не замечал, что бывшему мужу откровенно на него наплевать. Или не хотел замечать. Скорее, второе. Находил Антону оправдания.

А теперь не может быть оправданий. Теперь идеальный образ папы разбился. И при всем моем желании помочь сыну преодолеть разочарование, я не знаю, как это сделать. Поэтому просто нахожусь рядом, чтобы Лёша понимал: я точно никогда его не брошу и никогда от него не откажусь.

Через две недели Лешу выписывают из больницы, и мы отправляемся в Москву. Впервые я вижу на лице ребенка легкую улыбку. Я знаю: сыну нравится столица. Наш родной город он тоже любит, но и в Москве сын хорошо и комфортно себя чувствует.

Из оставшихся сложностей — возвращение в школу. Абсолютно все — от учителей до учеников — знают о побеге Леши. Я переживаю, что в сына будут тыкать пальцем, обижать. Но Лёша невозмутим.

— Вот еще, — фыркает, когда осторожно предлагаю ребенку сменить школу. — Пусть только попробуют что-нибудь мне сказать. Сразу в бубен получат.

Впервые я рада, что мой сын хорошо умеет махать кулаками. Лёша не даст себя в обиду.