Инна Инфинити – Самойловы-2. Мне тебя запретили (страница 66)

Я больше не принимаю участия в этом разговоре. Признаться честно, мне даже наплевать на то, что меня могут отчислить. И при другом раскладе меня бы действительно отчислили, если бы не одно очень важное «НО».

Формально в США нет коррупции. Здесь нельзя дать деньги гаишнику на дороге, чтобы он простил тебе пересечение двойной сплошной. Также нельзя положить преподавателю на стол деньги за то, чтобы он поставил тебе хорошую оценку за экзамен.

Но в США очень развита система спонсорства и пожертвований. Частные компании исключительно из добрых побуждений помогают различным учреждениям: интернатам, домам престарелых, школам, церквям, университетам… Моя мама, будучи выпускницей Гарварда и его ярой фанаткой, конечно же, не могла не стать одним из спонсоров.

Это никогда не давало мне никаких поблажек во время учебы, обычные преподаватели даже не знают о том, что моя семья делает благотворительные отчисления Гарварду. Но проректор, который сейчас сидит напротив меня и говорит о моем непристойном поведении, порочащем честь университета, прекрасно понимает, чей сын перед ним.

По этой ли причине или по какой-то другой, но Брайану Смиту удается донести до проректора, что я не опозорил Гарвард, а, наоборот, прославил его, и университет должен гордиться мною. Меня допускают к последнему экзамену, который я без проблем закрываю и перехожу на четвертый курс бакалавриата.

В назначенный день я прихожу на заседание суда. Пол Кавински тоже тут. Довольный и счастливый, как будто выиграл миллион в лотерею. Впрочем, для него это именно так и есть. Выступает мой адвокат, выступает Кавински, десять раз подтверждая, что не держит на меня зла, и судья утверждает мировое соглашение между нами.

Летние каникулы, надо ехать в Россию, но мне совсем не хочется выходить из дома. Я мало разговариваю с родителями и сутками провожу в своей комнате.

— Леш, может, тебе к психологу сходить? — осторожно спрашивает мама.

— Я уже ходил.

— Я знаю…

— Откуда?

— У тебя в ванной в шкафчике антидепрессанты.

— Угу.

Мама мнется у входа в мою комнату. Я же хочу, чтобы они с папой уже поскорее уехали. Меня раздражает их забота и их попытки поднять мне настроение, бесконечные предложения поехать всей семьей в отпуск, навестить Мишу с Лизой и много чего еще, что, по их мнению, поможет мне вернуться к нормальной жизни.

— Может, тебе лечь в клинику? — неуверенно предлагает.

— В какую?

— Где лечат депрессию.

— В психушку?

Маме явно не нравится это слово.

— Ну почему сразу в психушку?

— Потому что депрессию лечат в психушках. — Меня уже утомил разговор с матерью. — Мам, уйди, пожалуйста, из моей комнаты и закрой дверь.

Через пару дней отец возвращается в Россию, а мама остается со мной. На кого она оставила компанию так надолго? Но я не задаю ей этот вопрос, потому что не хочу разговаривать. Она пытается со мной общаться, но я или отвечаю односложно, или вообще молчу.

А однажды раздается звонок во входную дверь. Я уже давно перестал реагировать, когда мне кто-то звонит или стучится, поэтому открывать идет мама. Возня в прихожей, приглушенные голоса, знакомый смех. Я все равно не выхожу из своей комнаты, пока в нее не заваливаются Миша с Лизой.

Их появление поистине неожиданно и заставляет меня оторваться от чтения книги.

— Привет, студент! Ты что, не рад нас видеть? — восклицает Миша.

Я улыбаюсь впервые за долгое время и поднимаюсь с постели, чтобы обнять брата и его жену.

— А вы какими судьбами? — спрашиваю их.

— Соскучились. Ты же к нам не хочешь приехать, поэтому мы приехали к тебе.

С Мишей мы не виделись с прошлого лета. В последние месяцы наше общение по телефону стало совсем скудным, а когда началась неразбериха с судом, я перестал даже заряжать свой смартфон.

Появление Миши и Лизы скрашивает мои однообразные будни, и я даже рад, что мама попросила их приехать. Они женаты три года, детей пока нет, живут в свое удовольствие. От них веет радостью и счастьем, и с ними мне наконец-то удается отвлечься.

Однажды мы решаем все вместе сходить на пикник в парк. Надоело сидеть под кондиционерами в квартире. Но выйдя из подъезда, я по привычке первым делом бросаю взгляд на обложки газет и журналов в киоске напротив.

«ИЗВЕСТНАЯ ТОП-МОДЕЛЬ ЧУТЬ НЕ ПОГИБЛА НА СЪЕМКАХ»

«НАТАЛЬЯ КУЗНЕЦОВА-ГОТЬЕ БОЛЬШЕ НЕ СМОЖЕТ ХОДИТЬ»

«ПРОЩАЙ, ПОДИУМ: КУЗНЕЦОВА-ГОТЬЕ НАВСЕГДА ОСТАНЕТСЯ ИНВАЛИДОМ?»

Глава 62. Никогда не уйду

НАТАША

Пиканье аппаратов уже действует на нервы. Трубки, подсоединенные к моему телу, действуют на нервы. Освещение палаты действует на нервы.

Я не могу пошевелиться. Шея в гипсе, руки в гипсе, а ног просто не чувствую. Единственное, что мне остается, — это слушать пиканье аппаратов и смотреть на синюю лампу в потолке.

Я, черт возьми, совсем не могу пошевелиться. Даже чтобы вытереть дорожки из слез, которые противно бегут с уголков глаз в сторону ушей и затекают в них.

— Здесь есть кто-нибудь? — спрашиваю сдавленным голосом.

Тишина.

Наверное, я одна в палате. Обычно со мной медсестра, которая подбегает по первому моему зову. Подносит стакан воды к губам, кормит меня с ложечки и меняет утку. Еще приходят родители. Мама плачет в углу, а отец стоит, осунувшись, у окна и тоже смахивает с лица слезы.

И еще репортеры, куда ж без них. Не знаю, на каком я этаже, но даже через закрытое окно слышу щелчки их фотоаппаратов и громкие вопросы в адрес врачей:

«В каком сейчас состоянии Наталья Кузнецова-Готье?»

«Она будет жить?»

«Какой вы можете дать прогноз?»

— Мам, — сипло зову, хотя прекрасно знаю, что в палате никого нет. — Мам.

Слезы бегут из глаз все сильнее и сильнее. Пиканье аппаратов становится нестерпимым, у меня начинается головная боль.

— Кто-нибудь, — зову, всхлипывая.

Пытаюсь пошевелить ногами, а ничего не получается. Их как будто нет. Я не чувствую ничего ниже пояса.

— Мама!

Я начинаю сдавленно рыдать, когда дверь палаты распахивается и знакомые шаги стремительно направляются ко мне.

— Я здесь, милая, я здесь, — слышу успокаивающий мамин голос. — Тебе что-то подать. Ну что ты, не плачь, — просит меня, а у самой дрожит от слез голос.

— Мама, почему я не могу пошевелиться? — шепчу.

Она обнимает меня и опускается лбом мне на живот. Через тонкое покрывало и сорочку я чувствую ее слезы.

— Я совсем не могу пошевелиться. Почему, мама?

Ее плач усиливается. Мой тоже.

Одно неосторожное движение — и вот я тут, в итальянской больнице, в гипсе и под пикающими аппаратами. Съемка была на крыше трехэтажного особняка. Я чувствовала себя счастливой, ведь я наконец-то стала лицом модного дома «Армани». Пока режиссер выбирал подходящий ракурс для съемки и советовался с фотографами, я подошла к краю крыши. Светило яркое солнце, и я подставила лицо его лучам. Привстала на носочки и расправила руки, как птица.

— Натали! — позвал меня режиссер.

Нехотя разлепила глаза и обернулась.

— Подойди сюда.

— Сейчас.

Последний глубокий вдох летнего итальянского воздуха, последний взгляд на безоблачное небо. «В моей жизни все хорошо, — сказала сама себе. — Ну и что с того, что у него какая-то там Джессика? Пф, подумаешь. А у меня голливудский актер. И я сама — звезда Голливуда. Пускай видит меня каждый день на всех плакатах и знает, какой я стала без него! Я смола без него. Я смогла».

Развернулась к режиссеру и фотографам, но нога в балетке соскользнула по черепичной крыше.

— Натали!!! — только и успела услышать я истошный крик режиссера.