Инна Гофф – Совсем новая жена (страница 3)

Я привожу себя в порядок. Грею воду для термических бигуди. Тоня, у которой я причесываюсь к праздникам, их презирает. «Разве чтоб добежать до парикмахерской», – говорит она. Все же они меня выручают. Я смотрю на себя в зеркало без отвращения. Красивой я никогда не была. Красивой считает меня только Борис, хотя именно он дал мне прозвище Обезьянка. У него это звучит ласково. Иногда и Витька пытается называть меня так, вслед за отцом. Но я ему запрещаю. Нечего фамильярничать! Конечно, ему повезло, что у него молодая мама, но это еще ничего не значит!..

Мне жалко его будить. Он спит, обняв подушку, как-то подмяв ее под себя, словно боится, что ее у него отнимут. Внешне он похож на меня, такой же смуглый и темнобровый. Волосы тоже темные, только начали отрастать. Босая нога – сорок третий размер – торчит из-под простыни. Да, тахту придется менять! Придется ли?..

Я все время думаю о вчерашнем. Слова Бориса меня слегка обнадежили. Может, и правда поломаем?.. И я принимаю решение – с Витькой об этом ни слова. Пока он сам не заговорит.

– Ефрейтор Звонцов! – зову я и исполняю сигнал «подъем». Он меня обучал этим сигналам.

– Ты все перепутала, – говорит он, приоткрыв один глаз. – Ты сыграла «отбой», и теперь я должен еще вздремнуть!..

Я включаю радио на полную мощность – передают увертюру к опере «Аида» – и убегаю готовить завтрак. Витьке ничего не остается, как вскочить с постели и убрать звук.

Он делает зарядку, пуская в ход гантели и растягивая на груди эспандер. Иногда снимает с гвоздя боксерские перчатки – он их приобрел еще до армии – и тузит дверной косяк со зверским выражением лица.

Потом он плещется под душем, и, когда возникает передо мной в тренировочном костюме, с ясным и детским лицом, я весело рапортую:

– Ефрейтор Звонцов! Разрешите доложить – кушать подано!..

Сегодня его любимый завтрак: взбитая яичница и кофе.

– Ну что? Дома лучше, чем в армии? – спрашиваю я ревниво.

– Смотря в каком смысле, – говорит он. – Если в смысле еды, то нас кормили неплохо. Питание в армии дело государственной важности!

– Но такой яичницы ты там не ел? Сознайся!

– Сознаюсь! О такой яичнице я мечтал два года! Каждое утро, когда я зачеркивал масло, я приближал к себе миг, когда смогу ее съесть в условиях нашей кухни!..

– Да, тогда ты мечтал о доме, – говорю я. И умолкаю. Нет, ни слова о вчерашнем! Возможно, это его удивляет. Ну что ж, вчера он удивил меня. Так удивил, что я всю ночь не могла уснуть!..

По утрам он зачеркивал масло. Кто-то из остряков подсчитал, сколько за два года службы солдат должен съесть масла. Проглотив свою порцию, они зачеркивали в самодельном календарике очередную цифру. Эта игра особенно утешала салаг-первогодков в первые месяцы службы в армии. Салага, Солобон, Салапет, Чижик – насмешливо-нежные прозвища новобранцев. Год прослужил, и ты уже на полпути к дому. Ты уже не Салапет какой-нибудь, а Шнурок, Черпак, Фазан!.. И служить тебе веселей. Но дни идут, и вот ты уже Старик, а там и Дед – это уже после того, как опубликован приказ министра обороны об увольнении в запас твоего призыва. Два месяца до гражданки! Нижняя койка в казарме – уважение и почет! И вместе с нетерпеливым желанием увидеть своих, по которым соскучился, легкая грусть – прощание с друзьями по службе…

Я все это знаю из Витькиных писем. Таких откровенных, как мне казалось.

– Ну, я пошел, – говорит он. – Если мне будут звонить, скажи, придет поздно…

– Ты не зайдешь домой после работы? Прямо в институт? – спрашиваю я.

– Еще не знаю, – говорит он. И достает новый свитер – наш с отцом подарок к его возвращению. – Возможно, я на занятия не попаду…

Я смотрю на него. Как он тщательно причесывает перед зеркалом свои вихры. Как придирчиво разглядывает себя, нахмурив брови и придав лицу строгое выражение.

– Что значит – не попадешь? – Я помню свое решение и сдерживаю себя изо всех сил. – Разве это зависит не от тебя? Сегодня четверг!..

– Да, сегодня четверг. А завтра пятница. А послезавтра, как ты сама понимаешь, суб… Чур, не драться!..

Я делаю вид, что хочу бросить в него табуреткой, и он выскакивает за дверь. Сейчас он промелькнет во дворе и скроется в арке ворот. На весь долгий день, до позднего вечера…

Нет, надо что-то предпринимать! И как можно скорее!..

Я брожу по дому в своих термических бигуди. Скоро и мне на работу. Может быть, там хоть слегка отвлекусь со своими милыми крошками!.. Эти детки соскучиться не дадут. В прошлый раз я велела им сочинить предложение, где бы часто встречалась буква «ж». И третьеклассница Аня Еголина тут же мне выдала: «Мужчины не могут жить без женщин»…

Надо собрать родню и друзей, устроить совет! Друзья у нас есть, а вот с родней негусто. У Бориса всего лишь брат и тетя, у меня вообще никого. Если бы у меня был брат! Когда мне трудно, я всегда вспоминаю о том, что у меня был брат!.. Мой Коля!..

Он лежит в братской могиле на берегу Донца. На мраморной доске обелиска его имя стоит первым, потому что он гвардии лейтенант, а остальные восемнадцать – сержанты и рядовые.

Когда он погиб, ему было как сейчас Витьке!..

Они ушли в один день – мой папа и брат. Тот день я запомнила на всю жизнь – шестнадцатое июля… И оба погибли. Сначала отец. Мы о нем ничего не знали. Просто от него не стало вестей. Но я продолжала ему писать. Мне было тринадцать лет, я упорно ждала ответа. И ответ пришел.

Наверху сложенного вдвое листка простым карандашом было написано самое это слово – как заглавие.

«ОТВЕТ

дорогая доченька Я письменосец этого баталиона но я недавно в нем нахожусь Я вашего Папу не захватил его у полку нет и я не знаю по кокой причине его нет вы сделайте запрос этого полка начальника штаба вам ответят верно

затем до свидания

письменосецАлексеенко Захар

Савельевич с 1896 года».

Получив этот «Ответ», я утешилась, повеселела. Я была уверена, что отца перевели в другой полк и скоро он нам напишет!.. И только спустя много лет, повзрослев, я поняла, что, назвав меня «дорогая доченька», фронтовой почтальон Алексеенко уже все знал.

Его «Ответ» я храню вместе с извещением о смерти брата – официальным документом, похоронкой, как горько окрестили эту бумагу. Она начиналась словами: «Ваш сын…» Почтальонша Дуся вручила мне ее под расписку в голубой, погожий сентябрьский день сорок третьего года. Все были на полевых работах, а я не пошла – болела. Должно быть, я стала очень белой. Дуся накапала мне каких-то капель и дала выпить. Она носила их с собой в почтовой сумке.

Потом мы сидели вдвоем на высоком деревянном крыльце и плакали.

С крыльца видна была Волга в мелкой ряби осенних волн.

– Ты думаешь, мне их легко носить? – спросила Дуся, сморкаясь. – Меня уже люди боятся. Мимо пройду, аж перекрестятся…

А я все перечитывала одно и то же: «…уроженец г. Москвы (был вписан наш адрес) в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был ранен и умер от ран…»

– Не говори никому, я от мамы спрячу, – попросила я.

– Ну, спрятай, – согласилась Дуся. – Мне зачем говорить? У меня твоя расписка есть. Ты сама, однако, молчи. Народ болтать любит.

Больше года я прятала от мамы эту бумажку. От людей утаиться не удалось, каким-то образом вскоре все село, где мы жили в войну – мы приехали туда с интернатом, в котором мама работала, – знало о том, что нам пришло извещение. Но маме об этом никто не сказал!..

И вот уже сколько лет я одна! Иной раз мне кажется, что все это мне приснилось – детство в коммунальной московской квартире, дружная семья, где в дни семейных праздников папа с мамой танцуют под патефон модное танго, а мы с Колей им аплодируем. И Коля меняет пластинку и с шутливым поклоном приглашает меня. Мы танцуем вальс венского леса.

Я встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до его плеча, он гораздо выше меня. И вот мои ноги отрываются от пола. Мы кружимся на одном месте – комната небольшая, не растанцуешься!.. Мама кричит: «Осторожно, не ушибитесь! Коля, перестань!..» Мелькают стены, потолок, лица расплывчатыми пятнами… Но я кричу: «Коля, быстрей!!!» И слышу его веселый, слегка задыхающийся голос: «Молодец, Талка! Держись!..» Он с размаху бросает меня на диван, в объятия мамы, а комната – стены и потолок – все еще плывет, и я крепко зажмуриваю глаза…

А когда я их открываю, нет ничего – ни мамы с папой, ни брата, ни этой комнаты с патефоном… Есть только я – женщина в остывших термических бигуди, – не прибранный после завтрака стол и часы, которые показывают, что мне пора торопиться!..

Кабинет логопеда, где я работаю вот уже скоро пятнадцать лет, помещается на втором этаже. Наша школа лучшая в районе. Опытные педагоги, старательный персонал, высокая успеваемость. И мой кабинет оборудован по последнему слову техники – зеркала, плакаты-профили наглядно показывают положение языка при произношении каждого звука. Дидактические игры – лото с картинками на «С», «З», «Ц», альбом на шипящие, на свистящие. На звуки «Р» и «Л»…

Я окончила факультет дефектологии в пединституте. Логопед – это нечто среднее между врачом и учителем. Заикание, недоразвитие речи, сниженный интеллект – даже в нашей, можно сказать, образцовой школе таких немало. А мой кабинет посещают дети из четырех школ района…

Они приходят ко мне на занятия после уроков, уже утомленные непосильным бременем науки, перекусив наскоро в школьном буфете. Я стараюсь активизировать их внимание, превратить урок в игру, развеселить.