Инна Фидянина-Зубкова – Полеты на Марс и наяву, или Писатель-функционал (страница 13)

– Костёр нам ещё пригодится.

Но острая психопатия не сдавалась:

– Ну вот, мы уже и «мы», прекрасно! Мы хотим есть, мы хотим пить, мы хотим повеситься во-о-он на том суку.

Иван послал острую психопатию нахрен и уперся взглядом в суровые стволы даурской лиственницы и в мелкие редкие елочки между ними. Запланированные 48 часов «зимнего выживания» истекали завтра.

Иван заправился и оправился от стресса. Задумался:

– Но как так? Кандидаты пробыли в лесу: плюс-минус 24 часа. Как будто это не им надо было пробыть двое суток в экстремальных условиях, а мне. Мне, а не им… мне, а не им… мне, а не им…

Воспаленному от последних перипетий мозгу даже понравилась эта песенка, и с ней на устах Иван полез обратно в палатку:

– Мне, а не им… мне, а не им… мне, а не им… мне, а не им… мне, а не им… мне, а не им…

Внутри палатки он палкой поворошил еле-тлеющий «домашний» беззлобный костерок, рукой пошарил в своем рюкзаке, нашел термос с остатками борща и хлеба, и с тоской обвел взглядом опустевшую юрту, пытаясь найти якобы забытую космонавтами фляжку с водкой. Не нашел и принялся хлебать щец «на сухую», а заодно умно разговаривать с борщом – психопатия сменилась апатией. Впрочем, во всём последующем разговоре поедаемый был умнее едока в разы!

Борщ видел, что он сам уже заканчивался, перетекая в желудок Водкина, а посему хотел успеть сказать человеку что-то очень важное и весьма утешительное:

– Мы довольно часто разочаровываемся в жизни только лишь потому, что реальность не совпадает с нашими ожиданиями. И тогда мы начинаем обижаться на окружающих, выставлять претензии, сетовать на неудавшуюся жизнь. А почему?

– Почему? – вторил Иван борщу, его же и прихлёбывая.

– Да потому что не получили то, что ожидали.

– Нет, не получили. То есть… да, я не получил.

– И как правило, мы сразу же стремимся выплеснуть свою злость по этому поводу на людей, которые, по нашему мнению, не оправдали наши ожидания.

– Но ведь эти двое и правда не оправдали моих ожиданий!

– То-то! Мы решили, что наше представление о способах вращения в этой жизни – единственно правильное, и все должны поступать так, как мы навоображали себе в данную конкретную минуту. А любое препятствие на пути воспринимаем не как подарок судьбы, не как шанс преодолеть обстоятельства и стать сильнее, а орём на весь лес «Нас кинули! КИ-НУ-ЛИ!»

– Как лохов ки-ну-ли! – подтвердил Водкин.

– Как лоха, а не лохов. Тебя – лоха (единственное число), – поправил Водкина борщ. – Ну не суть важно. Посмотри на сегодняшнюю ситуацию с другой стороны, только скорее, пока ты меня всего не съел.

– Как я ещё должен смотреть, куда, на что?

– А на то! Посчитай-ка, дружок, количество часов, отведенных Розгиным вам всем троим на выживание в тайге.

– Нам троим?

– Да, троим.

– А что их считать то! Арифметика простая: мне нужно болтаться тут 48 часов, а им и 24 часа с лихвой хватило.

– А если посчитать по-другому: их 24 часа + твои 24 часа = 48 часов.

– Как это?

– А так, собирай манатки и вали отсюда прямо сейчас! – борщ перестал «выкать» и перешёл на «ты». – На дворе ни метели, ни пурги; следы то, поди, не замело, доберешься до барака, не сахарный, не растаешь!

Иван почесал затылок:

– Хочу чай.

– Обойдёшься, снежка поешь.

– А и правда, чего это я тут рассиживаться собрался? – Иван твердо решил уйти отсюда самостоятельно. – Пока утро, пока светло и слава богу, цель недалеко, километра четыре, не больше.

– Километра четыре! Ой держите меня, сейчас со смеху помру! – заржал финальной фразой борщ и умер в желудке Безделкина.

Покончив с борщом, Иван спешно засобирался. На сборы ушло полчаса. А пока он собирался, то конечно похлопал по своим карманам, а там… подаренная Бабкиным рация. Писатель достал её, потрогал, сдул с черного корпуса пепел, понажимал кнопочки и поорал в неё минут десять:

– Заберите меня отсюда! Заберите, вашу мать!

Но та молчала. Бездыханную рацию Иван засунул обратно и махнул рукой:

– Не суть важно, я уже решил уходить. Сам!

Оба костра он присыпал снегом – и это был самый тяжёлый акт для застрявшего в снегах. Хоть Водкин и был мужчиной, но он вовсе не был уверен, что в случае необходимости разожжет новый так же лихо, как Андрюха-Коля. А вот расставание с шалашом и с жутким желтым парашютом-крышей далось Ивану очень легко. После некоторых раздумий, он всё-таки решил потянуть за собой пустой ложемент, то есть теперь уже санки-волокуши.

– Дорога расчищена, довезу, брошу их у капсулы, да и рюкзак, пожалуй, тоже. Потом всё барахло кто-нибудь да заберёт. Ну, а сам потихоньку, потихоньку и поползу налегке по снегу, – рассудил писатель. – А там уже и рукой подать!

Ну вот, план намечен, пора трогаться в путь. Путь тронулся, палатка жалобно простонала, но Иван не пожалел её и не забрал с собой. А пока наш путешественник волок сани-волокуши по направлению к космодрому Восточный, солнце распахнуло свои объятия и подняло температуру аж на два градуса. Где-то невдалеке этому факту очень сильно обрадовался дятел и звонко застучал по дереву.

Иван повеселел и даже засвистел какую-то песенку, но веселье длилось недолго. Вдруг откуда ни возьмись, к нему прицепилась ещё одна математическая задачка, но на этот раз скорее всего неразрешимая:

– Получается, что вторые 2 километра от капсулы до леса космонавты расчистили лопатами, а первые 2 километра от капсулы до Восточного мы ползли по горло в снегу – якобы по следам снегохода! Почему? Почему эти бравые ребята не расчистили (для меня, возвращающегося из похода) эти первые 2 километра?

Он никак не мог понять, что весь мир крутится не вокруг него одного, и всецело погрузился в несложное математическое уравнение, чтобы хоть как-то отвлечь свой мозг от столь крупной философско-мировоззренческой проблемы.

2 + 2х = 4

2 + 2:х = 4

Почти свихнувшийся от быстротекущих в своей жизни необычных событий писатель не мог представить себе неочищенный от снега путь как-то иначе, нежели [2х] или [2:х], где [х] – это то самое неизвестное волшебное слово, которое должно ответить на один-единственный вопрос: почему 2 несчастных километра всё-таки остались не почищены?

– Ух-ух-ух-ух-ух… – недовольно пели за спиной героя сани-волокуши.

– Срип-скри-скрип-скрип… – скрипел под ногами чистый амурский снег.

И лишь одно солнышко веселилось молча, неизбежно подкатывая левым боком к зениту, излучая геометрические кривые своих суточных вращений по небесной сфере.

Глава 7. Собаки в космосе, Шаньга

Через четыре часа тяжелого и медленного шага, Безделкину показала свой бок родная и когда-то желтая капсула. Пассажир-испытатель подбежал к ней (ему почему-то показалось, что он способен бегать в сапогах-бахилах и в двойном комбинезоне), обнял выжженные железные бока старой подружки, упал на колени, и хотел было помолиться, но как назло не вспомнил ни одной молитвы.

– Ну и ладно, – выдохнул Иван, развернулся и пополз к саням-волокушам.

Он перевернул их и с трудом вкатил грузную конструкцию своего тела в ложемент. Празднично-спиртовые перегрузки сделали своё дело: человек устало натянул капюшон на нос, чтобы солнце не «дырявило глаза», расслабился и задремал.

Только-только душа писателя оторвалась от земли и устремилась в космос в предвкушении умных разговоров с богом, как его кто-то тронул за плечо:

– Иван Петевич, Иван Петевич, господин писатель, проснитесь!

Иван Петевич не отреагировал. Но этот кто-то не отступал:

– Иван Петевич, Иван Петевич, господин писатель, проснитесь!

Ивана потрясли ещё сильнее, и он обвел мутным взглядом возмутителя спокойствия. Даже двух возмутителей! Перед грузной тушкой «затерянного в снегах» писателя стояли два бравых красавца Тихонов и Бабкин, но уже не в синих, а в оранжевых комбинезонах:

– Иван Петевич, Иван Петевич, господин писатель, проснитесь! – хором повторили они.

– А… о… у… – попробовал потренировать свой рот господин писатель в произношении слов, окончательно проснулся и разродился неприличным тоном в адрес бывших товарищей. – Ах ты, вашу мать! Ух ты, имел я вас всех вместе с вашим Розгиным! Ишь ты, я уже для вас Иван Петевич, и вы уже со мной опять на «вы»! С чего бы это ради?

Глянцевые и хорошо отдохнувшие лица космонавтов испускали невидимые лучи благодушия, всепрощения и умиротворения, аки агнцы божьи. Они даже не упрекнули господина писателя, что тот в своём немногословном монологе несколько раз повторил местоимение «ты», «вы» и «вашу» , и если бы он положил эту речь на бумагу, то вышло бы очень некрасиво!

Петевичу же некогда было вглядываться в неестественно неземные лица только что прибывших предателей, он лёжа пытался доплюнуть в эти два «начищенных самовара», но неизменно попадал себе на грудь.

Парни переглянулись, и каким-то своим телепатическим методом общения, решили, что пациента пора похмелить. Перед носом у нашего забулдыги просвистела знакомая фляжка и прыгнула ему в руки, которая сама же и открутила пробку.

Пара оздоровительных глотков березового сока с джином быстро привели бедолагу в чувство и даже подняли его на ноги, посадив вертикально. Оглядев по кругу всю округу, Безделкин понял, что никаким вертолётом тут и не пахнет, а следовательно легких отступных путей в родную Московию ему не видать.

– Ну и чего вернулись? – хрипло просипел пациент. – Жалко меня стало или как? А, знаю, знаю… знаменитого на весь мир Пелевина вам жалко не было, а вот никому неизвестного Водкина чего-то ради пожалели. А вот это вы зря! Не надо меня жалеть, я тоже, может, пишу не хуже Пелевина, только об этом мало кто пока знает. Я тоже скоро стану известным на весь мир. И в жалости.… Слышите меня? Ни в какой жалости не нуждаюсь!