Инна Фидянина-Зубкова – Инчик-Сахалинчик (страница 31)
«Оторви и выбрось» – так называли у нас плохих, очень плохих детей. Я же росла девушкой, в принципе, послушной. Но и мне однажды досталось! Эх, зайду к рассказу издалека. Иметь машину во Мгачах – верх крутизны! Мой дядька купил Москвич, когда я была уже в девятом классе. А мне сказали, что он выиграл её в лотерею. И я поверила. До тридцати лет верила, пока мамка правду ни ляпнула. Ну родственнички! Сахалинские партизаны. Во-во!
Но я не об этом. Дядя Володя важно возил тётю Веру в лес за грибами да за ягодами: туда, куда пешком не дойти. Но мой отец на ягодно-грибные дела, ой, какой завидущий! И вот он тоже об чём-то своём размечтавшись, купил мотоцикл Юпитер с коляской.
Купил, значит. Мужики показали ему, как машинка заводится и ушли в дом обмывать покупку. Я не ушла, рановато мне ещё обмывать. Ну села я на Юпитер и села. Ну покрутила ручки и покрутила. Ну завела мотик легонько и завела. Ну поехала тихонько и поехала себе… И далеко так заехала: на Рудник, а потом до берега, а на берегу поворот и домой. Но не тут-то было! Поворот не повернулся, а направил меня на железные трубы, аккуратно сложенные в ряд. Юпитер запнулся о груду железа, а я полетела на трубы. Головой тюк! Копчиком тюк! И лежу. Но я то девочка умная, шлем успела надеть, поэтому голове хоть бы хны, а вот попе больно!!!
Мужики тем временем в окно глядь:
– Украли мотоциклетку!
Выбегают на дорогу, руками машут, все проезжающие мимо телеги останавливают, шоферам вилы к горлу приставляют – опрос населения ведут. И допрашиваемые, все как один, отвечают:
– Видели вашу Инку на новеньком авто, прёт, глаза выпучив, прямо к Татарскому проливу!
Ну, наши земляков с телег поскидывали, и галопом до берега! А там их каскадерша на трубах валяется, помощь медицинскую требует и особо-бережный уход. Мотоцикл рядом стоит весёлый и невредимый. А мать, сидевшая на самом «носу» телеги, заприметила свою болезную издалека, и как заголосит на отца матерно:
– Старая гнида, убил ребёнка, на кой-же хрен тебе эта железяка далась!
Тут я с трудом, но отрываю плечи от земли. Валентина Николаевна видит, что её дитятко живое и голосит уже на меня:
– Ах ты, падла такая! Вырастили на свою голову «оторви и выбрось»! А ну марш в телегу, поганка!
А знаете что потом было? Высекли меня? Не-а, только разговоров лет на сто! А отец почти и не катался более – побаивался коня железного непокорного. Так, лишь опилок привезти да мать до Каргаполовых подкинуть. Но это редко. Старая закалка, она надёжнее: глянь-ка, бегом Иван Вавилович бежит, тележку самодельную за собой тащит да гогочет как конь:
– Иго-го!
– А не надо было, папа, шурину завидовать. Вот так!
Началась перестройка и во мгачинских магазинах перестали принимать бутылки. А цены на тару были таковы: бутылка винная – 17 копеек, бутылка молочная и лимонадная —15-20 коп, банка сметанная – 10 коп, банка майонезная – 3 коп, банка литровая – 10 коп, банка трехлитровая – 40 коп. С учётом того, что булка чёрного хлеба стоила 16 копеек, доход от сдачи стекла – неплохой. Бутылки сдавали все: это ни больно, ни зазорно, ни обидно. А тут раз, и нет тебе добра! Хотя… в больших городах стекло принимали и принимают до сих пор. Но у нас, извините, деревня! В ближайших городках все мануфактуры закрылись, и пока довезешь звенящие ящики до завода в мегаполис, они становятся бесценными.
Ну не принимают и не принимают стеклотару, что уж тут поделаешь, мы стали меньше покупать лимонада. Но бутылки в нашем сарае всё равно копились. Мы уже и в городки бутылками повадились играть, и в «поцелуй на кого горлышко от бутылки укажет», и в кегли. Но груда бутылок от этого росла ещё быстрее, потому что взрослое население без поллитра категорически отказывалось забавляться.
Отец долго думал куда деть запасы бутылок. И придумал. У нас во дворе есть компостная яма, которую он когда-то вырыл, а потом она, назло ему, заболотилась. Плюнул русский Ванька в ладошки и пошёл болото бутылками осушать. Укладывает он, значит, в яму бутылки слой за слоем и закидывает землёй. А я у него спрашиваю:
– Пап, а ты чего тут делаешь?
Он злой, как собака:
– А твои глаза короста что ли съела?
– Типун тебе на язык. Ну правда, задумал похороны тары?
– Нет, – отец воткнул лопату в землю. – Вот вырастешь большая, нарожаешь детей, а те своих детей, и будут у тебя внуки. Соберёшь их в кружок и скажешь, мол, ваш прадед золото намыл на сахалинских рудниках, да на своём огороде сундучок то и прикопал, а где именно – не сказал. Во-во, пущай пороют, может, чего и найдут!
Я живо представила себе копошащихся в земле внуков, а после их же, матерящихся на бутылки да на дурную бабку Инну. И обиделась:
– Папка-дурак!
Иванушка рассмеялся, его глаза по-детски заблестели, заискрились бисером задорных искорок. Я оттаяла:
– Ничего, папка, прорвёмся, с голоду не помрём! Ведь у нас есть огород… нормальный такой огород, вон, уже и не заболоченный даже.
– И то верно!
– А разве на Сахалине золото добывают?
– Нет, но твои внуки, наверняка, не будут этого знать.
– Пап, а скажи, Иван-дурак – профессия?
– Скорее призвание.
Хлебный магазин у нас через дорогу. Семья Зубковых в день потребляла пять булок: себе и свиньям. А за хлебом нужно еще очередь отстоять.
– Вы представляете, эти сволочи из частного сектора кабанов хлебами повадились кормить, поэтому не всему трудовому народу он достается: не успеешь купить – картошкой давишься!
Инчик, как ненавистный элемент трудового народа, очень любила в стоять очереди и слушать взрослые разговоры: до 1985 года сплетничали о других мгачинцах, а после о политике говорили, Горбачёва обсуждали… С годами народ становился злее, а хлеба семье Зубковым нужно было всё меньше и меньше. Поросят уже не содержим – дорого. А сами давимся картошкой со своего огорода. Продукты берём по карточкам. Знаете что это такое? Искусственно созданный правительством дефицит привел к пустым полкам в магазинах, и чтобы люди не умерли с голоду, ввели систему карточек. Как в войну. Граждане покупали продукты в обмен на бумажки с государственной печатью. Выглядело это примерно так:
Юным поколениям объясню зачем вообще нужны талоны (карточки). Когда в стране мало продуктов, жадность отдельно взятого индивида катастрофически возрастает, Тот кто успел, скупил всё, а остальным не досталось ничего. Как в моем хлебном магазине. А маленькие бумажки помогали распределить товары справедливо – всем помаленьку.
Один раз черт дернул меня сходить с матерью отоваривать водочные талоны. Мамка стояла в гуще толпы, а я ждала невдалеке. И на моих глазах её побили. Я ничем не могла помочь – сквозь толпу не прорваться! А потом слёзно умоляла родительницу больше в «Виноводочный» не ходить. Но ходить было нужно: алкаши на водку меняли даже свои мясные талоны.
А Каргаполовы, Бургановы и Зубковы в те тяжёлые годы если редко-редко и собирались посидеть за застольем, то пили самогон собственного приготовления, а песни пели уже не веселые, ни «Кто-то с горочки спустился», а почему-то эту:
Мамки тянули заунывный мотив до самого последнего куплета и начинали заново. Заколдованный Мамаевый курган, видимо, им жить помогал.
1978 год. В «Третьем» продовольственном магазине всегда небольшая очередь, он один на весь Восток. Я стою, рассматриваю витрины, скучаю, изучаю названия и цены, вижу, лежит огромная серая рыбина, а на срезе белое мясо. Ну явно выловлена где-то очень далеко от берега. Читаю:
– «Треска, 1кг – 70 коп», – и дергая мать за рукав. – А что это за рыбка такая, треска? Давай треску купим.
Мать как представила, что на эту хренотень четыре рубля угрохает, ведь рыбины лежат по пять килограмм, не меньше, и их никто на куски разрубать не собирается. Валентине аж дурно стало:
– Инн, иди побегай! Треска – это… она на вкус… ну как дерево жевать. Тебе палтус взять горячего или холодного копчения?
– Холодного.
Я люблю холодного копчения, а родичи горячего и причём головы. Палтус мгачинцы тоже не сами ловят, а его выуживают рыбаки на судах, затем коптят в Александровске-Сахалинском и развозят по магазинам. Валентина Николаевна покупает два солидных куска палтуса (1кг – 1 руб 30 коп) и много ещё чего. И с тяжёлыми сумками Зубковы выходят на улицу.
Вот так мы и жили: ели рыбу, ту что сами поймали, ну выловленную на больших кораблях.
1988 год. Прибегает к нам в гости тётя Нина. А угощать её особо и нечем. Но Нинка Петровна хитро щурится и говорит: