Инна Фидянина-Зубкова – Инчик-Сахалинчик (страница 27)

– Так нужны тебе грибы или нет?

– Нет. Пить вредно.

– Ну и фиг с ними! Пусть, пусть они в лесу скиснут или, наоборот, засохнут. Не жалко!

Мать очень внимательно на меня посмотрела:

– Ах ты, русский жадный девочка! Белкам да ежам белковой пищи пожалела. Им зимой что жрать прикажешь?

– Лес без человека не усохнет! – встрял, подслушивающий за углом, отец. – А человеку без леса – кирдык! Так что, вставай-ка завтра, дочь, пораньше, я тебе шампиньонные места покажу.

Я многозначительно посмотрела на мать и пошла собираться к завтрашнему походу. Ведь два пустых пластмассовых ведра найти ещё надо! В них вон тоже белые элитные солятся.

Родители, пока были молоды, часто ходили в походы-двухдневки с палатками, шампурами и так далее. Ходили недалеко: до реки Сартунай, до реки Ямы, до берега моря, просто в лес и на сопку рядом с домом. А с собой брали Каргаполовых, Бургановых и их детей: Толика и Ирку. Ну и конечно же меня. А чего ходили? Да повеселиться, покупаться, мелкую рыбку половить, ухи похлебать, шашлыки пожарить. Но детям не до того! Толик берёт нас, двух девиц, в охапку и давай по лесу таскать. Бесцельно тягает, долго, а потом и говорит:

– Я сейщас вас тисом накормлю.

Ну тисом, так тисом, идём искать тис – всё не кислая клоповка! Тис – это кустарниковая сосна с мохнатыми иголками и красными сладкими желеобразными ягодками. А косточки у этих ягодок ядовиты. Если их наестся, то можно умереть. Толик предупреждает:

– Одна девочка ела ягоды вместе с косточками и через час умерла, так её прямо в тисовых зарослях и нашли.

Я и Ирка равнодушно жуём тисовые ягоды, выплевывая кости. Охота родительской ухи из кунджи да красноперки.

– Толик, пойдём к нашим, порыбачим.

Куда там! Этот пацан, как пёс, он пока своим носом весь остров не перероет, не успокоится. Тянет невест куда-то вглубь… А как он потом дорогу к родительской палатке находили? Да шут его знает, видимо по запаху. Как припремся вечером к костру, нажрёмся ушицы и скулим, что хотим домой и спать. А до дома то час-другой ходьбы всего лишь. Родичи махнут рукой и отдадут отпрыскам ключи:

– Валите, малышня, по хатам, отдохнуть спокойно не даёте!

А выспавшись на мягких кроватях, утром мы прибегали к своим дорогим походникам и всё начиналось сначала. Толик:

– Бабы, айда костянику искать!

– А почему не чернику? – вздыхаю я.

– А ещё волчья ягода есть, – вспоминает Ирка.

– Пробовали, фу, невкусная!

– А одна девочка наелась волчьей ягоды и умерла.

– Прямо под кустом.

– Говорят, костянику медведи любят.

– Медведи и детей любят.

– Вон в том году косолапый пацана задрал, а нас даже на похороны не пустили.

– Почему?

– Да вы что, не знаете? Там же только череп разжеванный был и ничего более.

– Фу!

Мы премся до медвежьей ягоды костяники, равнодушно жуем ее, хрустя на весь лес косточками и вспоминаем родительские шашлыки да зовущий треск костра. Ай люли, ай люли, Сахалин, чёрт побери!

Во Мгачах три библиотеки: 1) центральная в Доме Культуры, 2) школьная и 3) близкая к моему дому – Восточная. Вот в неё то я и ходила. Там детский отдел, взрослый, научный и блатной «из-под полы». Моя мать была как раз блатная, то есть хорошая читательница, сдающая книги в срок. Поэтому она читала элитные журналы чуть ли ни самой первой: «Новь, Дружба народов, Новый мир, Иностранная литература, Роман-газета, Смена, Юность» и другие. Но ещё и кучу книг успевала перечитывать, чаще детективы. Сядет у печки, курит «Беломор» и читает…

Не, я детективы не любила. Я в школу пошла почти в восемь лет. А через год записалась в библиотеку и взяла свою первую книжку (в 4 листа) написанную аршинными буквами «Цыпленок» Корнея Чуковского. Библиотекарь так странно на меня посмотрела! Но я сделала вид, что всё в порядке и гордо отправилась читать. Зря она так странно на меня смотрела, я раньше срока перечитала весь детский отдел и попросилась во взрослый.

– Взрослый раздел можно читать только с четырнадцати лет, – холодно ответила тетенька библиотекарша.

Я насупилась:

– Ну хоть в научный то можно?

– В научный можно.

Но как же она ошиблась! В конце научного отдела гордо красовались тома всех классиков: наших и зарубежных. Я сделала вид, что разочарована и притворно вздохнула:

– Ну что ж, раз мне нельзя приключения, фантастику и детективы, буду читать то, что есть.

За пару лет и прочла. А потом я и за научную литературу принялась.

Буракова Инка – соседская девочка, на два года младше меня. Говорят, назвали её также модно, как и меня: глядя на меня. Захожу я как-то на её летнюю кухню, смотрю, лежит целый ворох детских библиотечных книг с большим синим штампом на обложках. Я цап их в руки и давай перебирать:

– Что-что Бурачишка наша читает?

А там восемь книжек и все стихи! Я то стихи читать не любила: да ну, занудство одно. Но тот, кто их любит – герой в моих глазах. Уважуха! Уже по-особенному смотрю на соседку и спрашиваю:

– Молодец, поэзию любишь?

– Да не, просто стишки читать быстрее, в них букв мало.

Раз в месяц к нам привозили мороженное из совхоза Тымовское (60 км от нас). В «Кулинарии» выстраивалась длинная очередь, которая начиналась на улице и заканчивалась внутри магазина. Покупатели держали в руках авоськи с трехлитровыми банками или маленькие бидончики, в которые продавщицы накладывали лакомство. Пломбир был удивительным, из натуральных необезжиренных сливок, а сливочное – из необезжиренного молока.

Помню, дело было зимой. Обе трехлитровые банки в нашей семье закончились быстро, и я подползла к уставшей матери:

– Мам, а почему во Мгачах не делают мороженое?

– Хм, ты видела на Рождественке поселковое стадо коров?

– Да, ну и что?

– Там три калеки пасутся, даже на ясли, детсады и школы молока не хватает. А тебе ещё и мороженое подавай!

Подслушивающему наш разговор отцу, видимо, стало жаль дочурку, он вышел с литровой кружкой на мороз, зачерпнул в неё хрустящего снега и вернулся в дом. Открыл банку сгущёнки, перемешал ее со снегом и сказал:

– На съешь, мороженое «Иван и Ка»!

Ну я и съела.

– Очень вкусно! Па, а что такое «Иван и Ка»?

– Как что, «Иван и кака».

– Тьфу на вас, самое светлое обгадите!

– Сегодня вечером это светлое коричневым из тебя выйдет.

Я снова насупилась и больше не ждала, когда привезут белую сладость в посёлок, а всё больше задумывалась о душе и теле:

– Неужели, когда я умру, моё тонкоматериальное тело тоже будет вынуждено искать тонкоматериальную еду и тонкоматериально испражняться? Нет, не хочу я такой жизни вечно! А нельзя стать после смерти просто Разумом и всё, а?

С тех пор родители очень тактично звали меня к столу:

– «Кусочек Разума и К», идите кушать!

Наш класс повезли на экскурсию в город Александровск-Сахалинский в колбасный цех, ну и ещё куда-то… не помню. В колбасном цехе жутко: железный амбар с котлами, наполненными фаршем; и жирные крысы, бегающие прямо по котлам. Я приехала домой в угнетенном состоянии:

– Нет, вы видели, там крысы аж пешком ходят!

– Видели, – сонно вздохнули родители, не отрываясь от экрана телевизора.

– Нет, ну эти твари ещё и в фарш прыгают, а потом их прямо с костями большая мясорубка перемалывает, и затем всё это в колбасу запихивают. Вот что мы жрём!

– Привыкай, дочь, к правде жизни, – зевнул отец.