Инна Булгакова – Третий пир (страница 7)

— А чего остается? У меня второй звонок, у Андреича вон третий, — он кивнул на капельницу.

— Звонок?

— Инфаркт. Оттуда звонят, зовут.

— А у меня первый еще, — сообщил Федор. — А у тебя что?

— Нервы шалят.

— Нервоз, значит, — заключил дядя Петя якобы простодушно. — Пьешь, значит? Собаки и коты не помогают?

Я рассмеялся.

— И жена не помогает?

— Нету жены.

— Умерла?

— Умерла. Как вы догадались?

— Говоришь, нету, а кольцо хранишь. Только на левую руку переодень. Вдовец на левой должен носить — как печаль и память. — Старик подумал и добавил: — Или как новопреставленный жених.

Я с трудом стянул кольцо — въелось в плоть за пятнадцать лет! — и выкинул в окошко. Федор вскрикнул по-древнерусски, дядя Петя заметил философски:

— Он же предупредил насчет нервов — шалят.

— Золотое? — прошептал Федор.

— Золотое.

— Любку надо! Любку попросить, она поищет. А то ведь кто подберет!

— Да пусть. Мне не нужно.

Народ дивился: как-то по-идиотски я сорвался. Надо проследить за собой — для дела… А, все равно. Мне действительно ничего не нужно (а что нужно, то спрятано). Когда мне было десять лет, я сбежал из дому с одним верным дружком, просто так, в мир приключений. Не дали. Папа поднял на ноги органы (тогда еще имел связи и возможности) — и все благополучно закончилось. Ничего никогда не кончается — вот проклятье, вот почему я лежу здесь, в гуще народной, в затерянной где-то в полях палате… вместо того чтобы ехать в Москву и действовать.

Рассмотрим ситуацию хладнокровно. По Москве я уже мотался и действовал — без толку. И вдруг сегодня утром, меж сном и явью, возникла надежда — странный человек. Странность в том, что я в жизни его не видел, а он, судя по всему, осведомлен. От кого он послан? «Ждите завтра». Я дождусь, узнаю, где они скрываются, и буду действовать наповал.

В палате тем временем разыгрывалось действо. Кудрявый доктор с черными усиками и женщины в белом. Одна из них очень даже ничего. Шарлатаны переговаривались профессионально, вполголоса, не обращая на нас особого внимания, покуда дядя Петя не заговорил в пространство:

— Стекло не вставлено — писатель туда кольцо обронил.

Доктор на старческий лепет снисходительно пожал плечами, Федор подал могучий бас:

— Люб, ты поискала б кольцо — о жене память.

Та, которая «очень ничего», обратила на меня чудный взор.

— Вы, что ль, писатель?

— Он самый.

— В окно, что ль, лазили?

— Я его выкинул.

— Кольцо?

— Кольцо.

— Золотое?

— Золотое.

— Вот дурдом! — и Любка проскользнула за дверь, нарушив белоснежное милосердное единство.

— Ага! — Доктор хищно уставился на какую-то бумажку в руках. — Плахов Дмитрий Павлович, тридцать три года, удушье, горловые спазмы, беспричинный страх. Типичное пограничное состояние. Мечтал о психотерапии, — поведал в задушевных скобках. — Мы с вами подружимся.

— А что, я уже….

— Ни-ни-ни! Вот он — уже, — доктор указал на Андреича. — Вы — совсем другое дело. Полагаю, издержки творчества. Вы ж творец?

— Кто — я?

— То есть одновременно существуете в двух, а то и более мирах. Так что вы хотите? Обычное явление.

— Я хочу тут немного передохнуть.

— Лучшего места не найдете. Я вам составлю тесты для психоанализа, мы с вами… Товарищи, внимание! (Вошла Любка, нет, Любовь — уж больно хороша, на протянутой ладони мое кольцо.) — Потом, потом, — отмахнулся фрейдист. — Итак, вы имеете тягу к самоубийству?

— Имею.

— А к убийству?

— Тоже имею.

— Ага, — он подумал. — А вы имеете тягу…

— Все имею, доктор: семь грехов тяжких, остальные полегче. Недавно из института?

— Заметно?

— Энтузиазму много.

Весельчак рассмеялся, обход удалился, Любовь протянула кольцо. Я заулыбался, как новопреставленный жених.

— Возьмите его себе.

Девочка вспыхнула. Лет восемнадцать, не больше.

— С какой стати?

— За уход. Вы будете за мной ухаживать? — Я нагло пожал руку с кольцом.

— Любаш! — крякнул дядя Петя предостерегающе. Она вырвала руку — кольцо упало на пол — и быстро вышла. — А ты, Палыч, опасный тип. Всех сумел обойти.

— Да вы, дядя Петя, тоже не промах, вас не обойдешь.

Мы улыбнулись друг другу с искренней симпатией. Тут бы всплакнуть — да что-то не всплакнулось. В палату вошла Фаина, помятый со вчерашнего и с позавчерашнего крокодил, с помойным ведром и шваброй. Совесть пробудилась, пробудились и более жгучие чувства.

— Инвалиды! — заорала Фаина, подняла и попробовала колечко на зуб — на сохранившийся одинокий клык. — Золотое! Это ты его за окошко выкинул?

Я почти физически чувствовал, что становлюсь больничным анекдотом, городским сумасшедшим. Или деревенским дурачком. Нет, не потяну — это уже аристократизм, юродство, на которые не имею прав, мне еще недоступна сладость унижения (быть смешным), а стало быть, настоящей свободы. Я заволновался. Юродивые — унижение во Христе или во имя свободы?.. А, для Василия Блаженного свобода и есть Христос. Все прописано, все ясно было для них… Старуха совала мне в руку кольцо, как раскаленное уголье, я оттолкнул.

— Ты дурачком-то не прикидывайся, — она бережно положила колечко в верхний ящик моей тумбочки. — Запойный небось?

— Запойный.

— Сколько раз в году?

— Бессчетно.

— Чтой-то не похоже.

Фаина потыкала шваброй под койками, мазанула середину и пошла на исчезновение, дядя Петя не выдержал:

— Фаин, ты хоть бы паука смела этого поганого.