Инна Булгакова – Третий пир (страница 49)

— Ну?

— Меня поражает контраст: победный блеск стекол — и вдруг пустота, печаль.

— Печаль или пустота?

— Это как-то совмещается.

— Как?

— Черный квадрат Малевича вас устроит?

— Вы прикрываетесь иронией, Дмитрий Павлович, боитесь потерять над собой контроль. Не бойтесь, мы подойдем к этим событиям осторожно, издали. Мне с вами жутко повезло.

— Подходящий пациент?

— В этом смысле вы просто сокровище. Вернемся назад. Из дома убегают дети, которых угнетают.

— Меня не угнетали.

— Понятно, что вы заядлый индивидуалист, даже анархист…

— Скорее, монархист.

— Остроумно. И все же что-то послужило толчком к побегу?

— Похороны бабы Марфы.

— Так. Любовь и смерть — обе энергии — сосредоточились в ту пору для вас на одном объекте, который внушил вам идею Бога. Как я понимаю, в Грецию вы не попали?

— Нас сняли с поезда по приказу моего отца.

— Отец. Давайте разберемся с отцом.

— Только оставьте в покое Эдипов комплекс. Все гораздо сложнее.

— Вот эти сложности и создают комплексы, от которых потом нелегко избавиться. Что такое — ваш отец?

— Человек системы, но достаточно умен, чтоб видеть ее действительные свершения. От конечных выводов прячется.

— Вы очень жестки. Парабеллум принадлежал ему?

— Да. Перешел от деда, мне рассказывала мама.

— Дед был тоже, как вы говорите, человек системы?

— Приобщился. В благодарность его расстреляли.

— Вам его жаль?

— Да. Я считал его предателем.

— Ага. Персонаж из вашего первого сочинения.

— В ту пору я о дедушке ничего не знал.

— Видите, какой блестящий парадокс: не реальные события отражаются в ваших фантазиях, а наоборот — фантазии влияют на реальность.

— Вы точно подметили.

— Я ж говорил, что мы с вами сойдемся. А теперь обозначим круг действующих лиц вашего детства: дед, отец, бабушка, мама, друг. Кто еще?

— Они главные.

— Распределим их роли. Не вдаваясь подробно в Эдипов комплекс…

— Благодарю.

— …все же замечу, что неприязнь к отцу и деду предопределила ваше отношение к системе. Сильное влечение к женской стихии привело вас к религии. Бабушка. Мама?

— Она человек не церковный, но, как многие женщины, уверует интуитивно.

— А жена?

— Да.

— Ваш бывший друг?

— В черную магию.

— Ни фига себе! Когда только люди освободятся от суеверий, тут тебе и Христовы чудеса, и языческие…

— Никогда, Борис Яковлевич. Находят новые и новые: фрейдизм, например.

— Это строго научный метод.

— Да, пока касается частностей, а не миросозерцания в целом.

— Ладно, продолжим с частностями, вернемся в Никольский лес. Сколько было пуль в пистолете?

— Восьмизарядный. Восемь. Израсходована одна.

— Вы стреляли?

— В соловья.

— Попали?

— Надеюсь, что нет.

— Скрип смолк?

— Мы сразу ушли.

— С парабеллумом?

— Мы его закопали.

— В лесу?

— В саду на даче.

— Зачем?

— Должно быть, продолжали играть в какую-то игру.

— В какую?

— Я не помню. Кажется, в «красных дьяволят».

— В первый раз вы мне отвечаете: не помню. Это очень важно. Как у вас вообще с памятью?

— Памятью наказан. «Мне отмщенье и Аз воздам».

— Все забываете?

— Наоборот: не умею забывать. Незабудки.

— Забавно, но мрачно. А где сейчас пистолетик?