Инна Булгакова – Третий пир (страница 36)

— Уже узнает? Неужели? Через годик и ты его будешь узнавать. Может, даже меня узнаешь.

Мы быстро шли под сенью сада, заброшенного господского парка, подошли к озеру и остановились перед естественной зеркальной преградой. Солнце садилось, горели купола и клены, еще зеленели липы, все это отражалось и преображалось в темной уже воде, и поэт дрогнул, помянув Фета: «Этот листок, что иссох и свалился, золотом вечным горит в песнопенье».

— Хочешь сигару? Я привез тебе коробку «Короны».

Мы сели на покосившуюся лавку и, как два дурака в Гайд— парке, закурили сигары.

— Мить, куда ты дел пистолет?

— Какой пистолет?

— Передо мной — не надо. В ту пятницу у Левушки… тьфу, раньше, конечно, — на Страстном — мы спускались по лестнице, было очень темно. Я зажег спичку — ты проверял, на месте ли пистолет: во внутреннем кармашке твоей сумки.

— Ну и что?

— А то, что я испугался, увидев тебя сегодня в психиатрическом отделении.

— Это «терапия». Мои соседи лежат с инфарктами.

— Правда?

— Правда.

— Слава Богу! А врач?

— Борис Яковлевич — тайный ученик Фрейда и мечтает испытать на мне психоанализ.

Никита попыхивал сигарой, вальяжно раскинувшись, элегантный до неприличия в деревенском запустении, в нашем русском вселенском полураспаде, где — дай срок — проляжет скоростная трасса и последний листок останется разве что в песнопенье.

— Так у тебя инфаркт или невроз?

— У меня ерунда. Иногда кажется, будто нечем дышать.

— И давно?

— В октябре будет два года.

Никита оживился необычайно.

— Именно тогда у них началось, фантастика! Ты лечился у Жеки?

Имя наконец было названо, я почувствовал знакомые симптомы: воздух покидает нашу землю.

— Нет! — заорал я, борясь с удушьем. — Пойми же наконец, ты не в сумасшедшем доме!

— Ничего не понимаю! — заорал и Никита. — Эта компания в пятницу — ты помнишь?

— Какая компания, черт!..

— Пациенты доктора Вэлоса.

— Ну?

— Никогда не верил, что он доктор. Он коммерсант, бизнесмен, он бы развернулся за кордоном.

— Но он разворачивается у нас.

— Как разворачивается? Что он делает?

— Откуда я знаю? Какая-то колоссальная энергия… Он говорил, энергия смерти, помнишь? Чтобы поверить во все это, надо сбросить последние пятьсот лет и обратиться к средневековой мистике.

— Итак, источник — сатана, — констатировал Никита с мрачноватой усмешкой. — А Жека на подхвате.

Мы рассмеялись, но с натугой, как неумелые актеры (современные актеры, разыгрывающие интермедию в «Докторе Фаустусе»).

— Он еще не развернулся, — подал я соответствующую реплику (совсем мне не было смешно), — не овладел средствами массовой информации.

— А его писатели? Они пишут, и их читают.

— Это интеллигенция. Чтобы охватить народ в целом, нужен голубой ящик. Кажется, у пророка Даниила: Мессия должен прийти к каждому. Мы воспринимаем символически, а сказано буквально: физически, к каждому.

— Иисус не мог размножиться.

— Он мог все, но что-то помешало. А теперь это реально и обыденно. Те народы, которые приняли Откровение (я имею в виду арийские народы), лихорадочно занялись прогрессом, чтобы подготовить Его приход, Царствие Божие. Но, как всегда, средства подменили цель — механический прогресс стал богом. Можно одновременно войти в каждый дом, но мы забыли пророчество: «Многие придут под именем Моим».

— Да, хорошо, — сказал задумчиво Никита, воспринимающий Евангелие с эстетической точки зрения. — Помнишь: «Если скажу вам: вот Он в пустыне, не выходите; вот Он в потаенных комнатах, не верьте». Очень хорошо, высочайшая поэзия. Ты серьезно думаешь, что Жека излечивает?

— Не думаю. Для исцеления духом нужен Дух.

— Ну а темный дух?

— Это совсем другое. Он дает забвение.

— Как?

— Возможно, блокирует какие-то участки мозга. (Сведения местного фрейдиста.)

— И ты отдал ему Поль?

Итак, второе — и главное — имя было названо. Сигара в пальцах исходила едкой струей, кажется, сжигает внутренности и горло, швырнул в траву, нет воздуха, как будто петля затягивается туже и туже (в правом приделе под балкой, и глаза глядят с бесстрастного настенного лика). Я опомнился сидящим на коленях на бережку, зачерпнул темной водицы, ополоснулся — нет, мало — окунул голову в прохладную отраду, ощутив наслаждение мгновенное и острое.

— Да, душновато, — соврал за спиной Никита с несвойственной ему деликатностью, но тут же поправился, заявив: — Зря я тебе про нее донес.

— Все правильно, Никит. — Я уселся рядом, поднял с травки гаванскую гадость, свободно затянулся. — Никого насильно не отдашь, сама захотела. Черт с ними со всеми.

— Согласен, — согласился Никита охотно. — Ты мое мнение о женщинах знаешь. Совсем о другом я хотел с тобой поговорить.

— О чем?

— О дедушкином пистолете. Кто о нем знал, кроме Жеки?

— Никто.

— Однако вспомни вечерок с шампанским. «Первый пир» — это я так назвал. Жека допытывался, где ты прячешь парабеллум, помнишь?

— Ну?

— При свидетелях. За Сашку я ручаюсь, но — племянники. Эта девочка, Лиза, ты ей доверяешь?

— В каком смысле?

— При извлечении из трупа пули можно определить пистолет.

— Из какого трупа?

— Мить, давай не будем. Ведь это просто делается: определяется круг подозреваемых — и копают. У тебя, с точки зрения органов, самый уязвимый мотив: ревность. Ты, естественно, отрицаешь. Копают дальше, докапываются до свидетелей: да, был разговор о парабеллуме, и пуля подходящего калибра. Кроме того, в пятницу ты жутко наследил, пациенты Вэлоса подтвердят: подозреваемый с остервенением искал доктора. И тут возникает одна тонкость. — Никита помолчал многозначительно. — Ты заметил, как охотно тебе давали сведения о нем? Даже осторожный Яков Маков?

— Ну?

— Они от него зависят и не чают избавиться. И они больные. Так зачем тебе лезть в эту паутину? Все уладится само собой.

— Что уладится? Убийство?

— Ты что-то имеешь против?

— А ты?

— В принципе — нет. Я идеалист, признаю Бога, признаю и сатану. Но не Христа. Он сильно навредил, придя не к людям, а к скопцам, и прямо говорит об этом. Нагорная проповедь себя не оправдала, заповеди невыполнимы, для человека противоестественны, потому Его и распяли и христианство не удалось. «Око за око» функционирует — ты имеешь право. К тому же, я понимаю, незабываемые будут ощущения, уникальные для творчества. Но — слишком дорого, пять лет (ежели защитник аффект сумеет доказать), пятнадцать лет среди ублюдков.