Инна Булгакова – Третий пир (страница 105)

— Иван, неужели это ты? Ну почему меня не было тогда! — нечаянный упрек неизвестно к кому.

— Ты есть сейчас, это надежнее… хотя как сказать… — Иван Александрович улыбнулся и поцеловал ее в плечо. — Налюбовалась? — протянул руку за альбомом.

— Нет, погоди. Когда это?

— Второй курс. Восемнадцать лет.

Не в характере Ивана Александровича было терпеть что— либо вообще, но вот уже два часа как пустились они в дальние странствия и он терпеливо вел ее по перекресткам международного ада, много курил, говорил неторопливо: «Мамина тетка Татьяна Андреевна (пышноволосая красавица в кружевной шали) умерла в приюте в Константинополе… двоюродный дед Владимир Петрович (гвардейский офицер в эполетах) исчез в девятнадцатом… кузина Машенька… погибла…» — «А это кто?» — «Угадай». — «Неужели Марья Алексеевна?.. И вот эти детишки…» — «Да, Борис и Глеб». — «Ой, Иван, эти детишки стояли у траншеи…» — «К тому времени они подросли». — «И Клотильда?» — «Возможно. Да, шпиц». — «Иван, они похожи на тебя на маленького!» — «Глупости!» — «Нет, похожи!»… Лиза, без остатка отдающаяся каждому мгновению, давно позабыла бы, где находится, закружилась бы в крестах и аллеях бархатного поминальника, кабы его рука не обнимала ее за шею; это горячее прикосновение давало ощущение жизни. Она оторвалась наконец от юного открытого лица, чтоб взглянуть на окружение, и сразу узнала Аркашу.

— Это и была ваша подпольная организация?

— Она самая.

— А что было первого января пятьдесят седьмого года?

— Праздник. Новогодняя ночь, — спокойно ответил Иван Александрович, но она сразу почувствовала: горячо.

Семь человек (четверо ребят и три девушки) стояли под липами, улыбались напряженно в объектив. Иван Александрович в центре, но, как всегда, словно бы отдельно, поодаль, однако на этот раз не один. Лицо стоявшей рядом с ним девушки странно светилось в древесном сумраке, его черты выцвели, почти растворились в белесой мути дешевой фотобумаги, да молодой блеск глаз, крупные губы в улыбке, черные косы, переброшенные на грудь, на белую кофточку с короткими рукавами «фонарик» выдавали что-то… да, счастье. Она прижималась круглым плечом к руке юноши в полосатой футболке.

— Она любила тебя.

— Любила.

— А как ее звали?

— Верой.

— И где она сейчас?

— Умерла.

В страницах поминальника смерть, но какой странный свет и навек остановлено движение к нему.

— Как жалко! А когда она…

— Вскоре. На Новый год.

Лиза вздрогнула, быстро повернулась к Ивану Александровичу, взглянула в упор.

— Ты убил ее первого января, да?

— Однако! Ты меня считаешь способным… — Иван Александрович усмехнулся. — Любопытно.

— Но почему же Аркаша сегодня… Отчего она умерла?

— Разбилась. Бросилась с балкона.

— Вот и живи тут со своими мертвецами! — Лиза отодвинулась сколько могла от него, села, натянув шелковистый мех на грудь и прижавшись спиной к дореволюционному Гете в тяжелых холодных фолиантах.

— Я с ними редко вижусь, — беспечно откликнулся Иван Александрович. — Лежат они себе под замочком.

— Как ты их до сих пор не сжег.

— Может, и надо бы, но они мне уже не мешают.

Иван Александрович встал, натянул джинсы, достал из стола новую пачку сигарет, закурил и присел на подоконник.

Хорош и молод он был на загляденье. Лиза, как всегда, загляделась — с тяжелой злостью и непонятной тоской сейчас, но глаз отвести не могла. Он говорил лениво:

— Звери начинают каждый день жизнь заново, а мы наказаны памятью и воображением, то есть душой. Перерождение человечества возможно лишь при условии освобождения от этого пустяка.

— Зачем нам перерождаться? — отрывисто спросила Лиза.

— А разве тебя не учили, что человек создан для счастья, как птица для полета? С душой не получается. Вот освободимся и полетим к черту на рога, гордо, как буревестники.

— Ты уже летишь, охота ж обо всем человечестве беспокоиться?

Иван Александрович засмеялся, прошелся по комнате — все оживленнее становился он, — снова сел на подоконник, закурил. Как в театральном действе, в нужный момент рабочий сцены (какой-нибудь пьянчужка-хлопотун) включил луну, и потусторонне засияло небо за его спиной.

— Сын одного плотника уже пытался.

— Что пытался?

— Побеспокоиться о человечестве — бесполезное занятие, — Иван Александрович произнес несколько слов, кажется, по-немецки.

— Что?

— Сегодняшний бас — как он пел: «Приди, мой сладостный крест». Только Крест Ему и остался. И все. Больше ничего.

— Иван, ну как же! Ты читал: пришла Мария Магдалина и увидела Садовника. Он ведь ожил… или нет?

Он молчал, она чувствовала, как из «дневного» состояния он переходит в «ночное», тайное, куда ей нет доступа. Ну и не надо, отмахнулась бы беспечно, но — не сегодня. Сегодня что-то случилось… Да, слепые дети и браслет. И зачем они ездили в Новый Иерусалим!

— Он — ожил, — наконец сказал с ударением на слове «Он», сухо, словно констатируя факт, и тем самым поразив ее бесконечно: неужели правда?

— Ты точно знаешь?

Засмеялся.

— Точно?

— Ну что ты, Лиза, как ребенок.

— Но ведь тогда, Иван, все по-другому, все-все другое, понимаешь?

— Понимаю, по-другому. Раз есть другой, значит, есть и Он.

— Другой? Какой другой?

— Да не слушай ты меня.

— Но я хочу знать.

— Я предупреждал, что терпеть не могу мистики. Да, освободился, давно, от всей этой так называемой «мудрости» и «страдания». — Он обвел глазами книжные полки, альбом на полу. — Все сжег, и даже специального огня не понадобилось возжигать. «Дело прочно, когда под ним струится кровь».

— О чем ты говоришь? — какой-то холодок страха все сильнее охватывал ее, все сильнее.

— Ни о чем.

— Но ты же… послушай, ты сберег фотографии, читаешь, пишешь, ничего ты не сжег, не ври!

— Да, красота. На нее рука не поднимается. И потом: больше мне здесь делать абсолютно нечего. Занимаюсь красотой.

— А как же я?

— Ты? — Иван Александрович помолчал в раздумье. («Он псих? — подумалось вдруг. — Или притворяется?») — Ты со мной не пойдешь.

— Ванечка, я люблю тебя! — нечаянно для себя закричала Лиза, подвинулась на край тахты, чтоб броситься к нему (не она, не она собой распоряжалась, а какая-то сила меж ними), он опередил, подошел, встал на колени, заключил в сильный круг пушистый мех и нежные голые плечи — и на мгновение, несравненное, золотое, показалось: они едины как прежде… как никогда! Он пробормотал:

— Я тоже. Но ты сама не захочешь, девочка моя. Я с самого начала это знал, впрочем, в последний раз я себе позволяю…

Лиза не слушала, оглушенная двумя словами «я тоже» — он не договорил, в одно мгновение они забыли обо всем в бешеной передышке, но когда через вечность возвращались в еженощный мир, Лиза спросила, склонясь над ним:

— Что ты позволяешь себе в последний раз?

— Любовь, радость моя, любовь. Огненного Эроса.

— Как же, обойдешься ты без женщин!