Инна Булгакова – Только никому не говори. Сборник (страница 55)
— Самое любопытное, что хозяин и драматург ушли с веранды почти одновременно: один навсегда в кабинет, другой на огород.
— Господи! — ахнула Загорайская.
— Не поминайте всуе! — огрызнулся Флягин. — Вам ли не знать, из-за кого погиб Макс.
— Что это значит? — спросил Загорайский дрожащим голосом.
— Поинтересуйтесь у своей супруги.
Загорайская откинулась на спинку стула, ловя ртом воздух.
— Изумительный дом! — доложила ученая дама, выходя на веранду. — Правда, Витюша?
— Однако денежек на ремонт потребует.
— Какой ты материалист. Поэзия и красота…
— Поэзия тоже требует денег, — перебил строительный деятель. — Чем выше поэзия, тем больше плата. Половицы, например, в кабинете и на кухне надо менять. Двери…
— А, все надо менять! — Макс махнул рукой. Я, собственно, пока и не собирался — это Лукашка деятельность развил. Тут ведь действительно нужны деньги и деньги. Разве что продать драгоценности жены?
— Если б они у меня были!
— Эх, Дашенька, с вашей красотой да сто лет назад…
— Ага, при князьях Мещерских!
— Если серьезно, Максим Максимович, я могу составить приблизительную смету. И возможно, — Волков выдержал многозначительную паузу, — возможно, дешевле построить новый.
— Нет! — возразил Макс, нахмурившись. — Мне нужен именно этот дом… несмотря ни на что. Заранее благодарен, но все это не к спеху: осень на носу.
— Бархатный сезон, — светским тоном подхватила Загорайская. — Кстати, Максим Максимович, вы уже достали билет в Пицунду?
— Нет. И не собираюсь.
— Раздумали? Понятно. В это время нужны просто нечеловеческие усилия, чтоб уехать, — продолжала Загорайская. — Но игра стоит свеч. Изумительное место, целебный воздух. Мы с Витюшей были там всего один раз, и я целый месяц спала, как ребенок.
— Хе-хе, — сказал Лукашка и отхлебнул наливочки. — На курорт, Марина Павловна, не спать ездят.
— Каждому свое! — черные глазки мадам Загорайской сверкнули победоносно. — Некоторых южная нега располагает к любви. Правда, Ниночка?
— Может быть, не знаю, — актриса умоляюще сомкнула детские ладошки. — Я так выматываюсь за год в театре, что во время отпуска действительно сплю, как ребенок.
— Вы и есть ребенок, — вставил старший Волков — неутомимый ценитель женской красоты. — В этом ваша тайна.
— Какие тайны! — капризно отмахнулась актриса. — У меня их никогда и не было.
— А я так думаю, у каждого что-нибудь такое отыщется, если хорошенько поискать, — гнула Загорайская свою линию. — Но вам, Ниночка, я сочувствую, работа действительно нервная. Я б, например, не выдержала, здоровья не хватило бы. — Все с сомнением оглядели мощную, мужеподобную фигуру ученой дамы. — Наверное, на гастролях переутомились?
— В это лето сумела отвертеться.
— Теперь, как всегда, на Кавказ?
— Нет, надоело! Только в Прибалтику.
— Хорошее дело, — заметил старший Волков. — Но там все зависит от погоды.
— Господи! — вздохнул Лукашка. — Мечутся, прыгают с места на место, деньги тратят. А ведь достаточно закурить сигарку. — Тут он и впрямь достал из внутреннего кармана пиджака гаванскую сигару. — О, «Ромео и Джульетта»! Что может быть лучше?
— Трубка лучше, — откликнулся младший Волков и закурил трубочку.
— Нет, сигарка. Так вот, закурить, говорю, в мягком кресле под настольной лампой, открыть, например, томик Рембо… «Пьяный корабль» — и поплыл. Какие там курорты! Вот Максимушка меня поймет. Тоже любитель. Правда, Макс?
— А?
— Декаданс, говорю, любишь.
— Какой декаданс?
— Только русский. Ты — славянофил, не отпирайся. И я тебя за это не осуждаю, даже уважаю…
— Отстань от меня.
— Я отстану, я зла не помню, — Лукашка занялся сигарой, старший Волков сказал озабоченно:
— Обратите внимание, Максим Максимович, на дым от трубки. Видите, откуда тянет? Откуда-то из подпола, щели, норы, лазейки…
— Это вы верно заметили, — Макс усмехнулся.
— Старое дерево, понимаете? Гниет. — Он повернулся к перилам, постучал. — Чуете звук? То-то же. И веранда наверняка позднейшая пристройка.
— Почему вы так думаете? — заинтересовалась Загорайская.
— Взгляните на скобы. А? Уверяю вас, это советские скобы.
— И все равно стоящий дом, — пробурчал ученый секретарь. — Прямо-таки драгоценность. Вам, Максим Максимович, как всегда, везет.
— Как ты считаешь, Даша, мне всегда везет?
— Тебе — всегда. Это опасно. Смотри не сорвись.
— Пойдем чаем займемся?
— Нет. Сегодня мой день. Что хочу, то и делаю. Все, что захочу, все сделаю, правда?
— Любое ваше желание, Дашенька, — закон, — подхватил старший Волков. — Сбросить бы мне годков десять, а то и двадцать…
— Евгений Михайлович, не прибедняйтесь!
— Значит, у меня есть шанс?
— Еще какой! Все согласны, что мое желание — закон? Нина, ты согласна?
— Дашенька, дорогая моя…
— Ну так я хочу, чтоб ты пела. Весь вечер. Ведь не похороны у нас, а праздник. Свобода — это праздник!
— Правильно! — загремел Лукашка и взял висевший на спинке стула фотоаппарат. — Шире улыбки, господа! Входите в образ! — Он вскочил. — Замерли! Готово!.. А теперь из личного расположения — академика… Лев Михайлович — индивидуально, во весь рост!
— Какой я академик!
— Будете! Прошу на ступеньки, вот так, с трубочкой…
— Ты будешь петь? — поинтересовался Флягин у Нины. — В этом доме есть гитара?
— Здесь все есть, — сказал хозяин; Ниночка поднялась, пробормотав:
— Пойдем, Макс, посмотрим, можно ли настроить.
Они ушли, Лукашка передвигался по веранде, дымя сигарой и выбирая натуру.
— Дарья, улыбайся, сегодня твой праздник! Прекрасно… Евгений Михайлович!..
— Я уже улыбаюсь.
— Прекрасно, а главное — бесплатно. Супруги Загорайские! Виктор Андреевич — к жене! Вот так… в лучшем виде… Алик!
— А? — Старый мальчик словно проснулся и пробормотал со сна: — Все идет к концу.