Инна Борисова – Верь/не верь (страница 19)

– Доброе утро. – Вжимается в стену, но ненавязчиво, чтоб не выглядело, будто зассал.

– Добрейшее. Заводи! – С мороза два мордоворота втаскивают связанного мужчину, ласково пристегивая за руки и за ноги наручниками к клетке, которую Гриша раньше принимал за стол, застеленный скатертью. Ключи серебряной рыбкой сверкнули в тусклом свете. Юшин, а что это именно Юшин, Гриша не сомневается, проверяет, не видно ли снаружи шибко любопытным покупателям.

– Короче, вечером его заберет Андрей Павлович. Твое дело не отпускать и таз ему давать, чтоб не зассал тут все. Ты ж у нас специалист по туалетным делам. – Напоследок кидает пачку денег на стол. – Вот аванс.

Гриша закрывается изнутри, братки грузятся в машину. Ему не хочется смотреть на пленника, это навевает воспоминания. Снова. Ему страшно обернуться и увидеть там не незнакомца, а лицо какого-то сослуживца. Пока Юшин с компанией наводили в ларьке порядки, все накопленное тепло выветрилось, изо рта вырывается облачко пара. Нужно встать и снова включить обогреватель, для этого надо обернуться… Страшно. К горлу снова подступает паника, он поворачивается медленно, несколько раз моргнув. Нет. Никаких оживших воспоминаний. Масляная батарея со щелчком включается, он чувствует облегчение.

За недолгое время в сером ларечном гробу Гриша понял для себя, что долго так не сможет. Максимум месяц продержится. Проблема ведь не только в бесконечных алкоголиках, а скорее в ремесле, которое он игнорирует, а оно есть. Нойдовство. Где-то в бабкином доме все еще лежат тетрадки, по которым следовало учиться. Где-то в бабкином доме расфасованы травы, а за окнами шумит лес. Где-то в бабкином доме бесы хороводы, наверное, водят, пока его нет. Но на одном колдовстве далеко не уедешь, денег на новые ботинки точно не заработать.

Он помнит, что бабка раньше постоянно ему что-то бормотала, то про травы, то про других нойдов. Многое рассказывала, но Гриша почти не слушал, его тогда занимали девичьи юбки и возможность достать рисунок голой барышни. Идиот малолетний. Теперь, как ни старайся вспомнить, все фрагментарно, рассыпается на радужную рябь. Покупатели снуют туда-сюда, Гриша продает товары не думая, погруженный в свои мысли. К обеду он совсем забывает о том, что не один, пленник мычит сквозь кляп, лязгая наручниками по клетке.

– Пить? Или тазик тебе организовать? – Гриша бренчит ключами, наклоняясь. Мужик, ожидаемо, не отвечает. И чего ты ждал, идиот? Что он кляп прожует и объяснит? Тяжелый замок сует в карман, садится на корточки, дернув за носок во рту. Мужик хрипит, отплевываясь.

– Пить. – Гриша приставляет прозрачную бутылку к чужому рту, стараясь не пролить, но куда там. Пьет жадно, заливаясь. Он наконец рассматривает незнакомца: отросшие сальные волосы, блестящее лицо в грязи, золотые зубы. – И не будет тебе совестно, что человека на смерть отправил, а?

Склизкий носок в руках хочется сжечь, а не в рот живому человеку толкать.

– Отпусти меня, а? Зачем грех на душу брать? – Гриша мнется, испытывая вину. Не перед этим человеком, а в принципе. Когда одна и та же ситуация в жизни повторяется несколько раз, надо задуматься. В предыдущие три он струсил и не отпустил, а может, это был сон, как говорит Анатоль. Пленник делает неуловимо-быстрое движение, отдающееся болью в затылке, и свет выключается.

В себя Гриша приходит от удара по лицу, дернувшись к пистолету в кармане. Пусто.

– Тебе же сказали: не отпускать! – Над ним нависает Юшин.

– Я и не отпускал…

Кулак положенца врезается в скулу, Гриша стонет от боли. Сука, срать же будешь дальше, чем видеть.

– Он сам открыл клетку и ушел своими ножками, прибрав добра на недельную выручку. А ты, видно, уснул. Лег отдохнуть и проспал!

Резонно. Аргументы Юшина ему понятны, но контраргументов у Гриши нет, поэтому он лежит молча, надеясь только, что переживет эту ночь.

– Андрей Палыч, вот он, герой. Гробовецкий за него башкой отвечать обещал, вот и ответит.

Тероева он раньше не видел и представлял его совсем иначе. Андрей Палыч больше похож на обычного работягу, а не на человека, который держит город. Лицо несуразное, костюм времен олимпийского мишки, выделяются только дорогие часы. Да и все, пожалуй.

– Да в лесополосу его отвезите. – Голос Тероева спокоен и холоден, становится по-настоящему жутко. Дело ведь не в том, что они обсуждают его, Гриши, убийство, а в том, как они это делают. Безразлично и безэмоционально, как будто говорят о погоде.

– Я вам еще пригожусь, как в сказке. – Гриша закрывает глаза, размышляя, не помолиться ли на всякий случай. – Кого надо, адресно на тот свет отправлю вместо себя, только фотографию дайте.

Юшин коротко хохочет, поднимая Гришу за грудки.

– Что, срать будет, пока не сдохнет, а? – Встряхивает. Вариант, конечно, но больно жестокий.

– А не твою ли бабку с песнями-плясками давече хоронили? – Палыч щурится. – Гриша, верно? – Он усмехается. – Ты продолжай, продолжай. Допустим, у меня есть фотография, что еще нужно? Если изведешь, то и должок прощу.

– Церковные свечи, нож, укромное место. Найдется?

Тероев жует губы, о чем-то раздумывая несколько секунд.

– Найдется. Дань, в машину его.

«Бумер» тормозит у стрипухи, Гриша покорно сидит на заднем ряду, касаясь кончиками пальцев кожаного сиденья. Он такое даже на картинках не видел, вон оно, как жить-то можно. Тероев выходит, следом за ним Юшин, нежно поглаживающий пистолетом между лопаток.

Во дворе притаилось старое, явно дореволюционное здание, покрашенное в темно-кирпичный цвет. Таких в городе было несколько, Гриша не знает, у кого в Линдашке могли быть такие деньжищи по тем временам, но мэрия оберегала их очень активно и трепетно, впрочем, не стремясь реставрировать. Одинокая лампочка приветственно мигает, они идут мимо бежевых картонных коробок, стоящих до самого потолка, Гриша непроизвольно чихает от обилия пыли. Склад не отапливается, по ощущениям тут холоднее, чем на улице.

– Вон в тот угол иди. – Тероев кивает на единственное свободное место, где доски прогнили, образовывая дырку с проглядывающей землей. То, что нужно. – Вот, – протягивает сверток. Юшин посмеивается, явно несерьезно относясь к мероприятию. – Там все, что ты просил. Я, с твоего позволения, подожду на улице, не хочу видеть это. Не по-христиански. – Крестится на всякий случай и запирает за собой дверь. Гриша остается в одиночестве, присаживается на корточки, раскрывая тряпки. Одна фотография, свечи, холодный новенький нож. В кармане находится кусок мыла, которым он омывал бабу Шуру, срезает часть и обильно трет фотографию. Лишь бы ничего не перепутать… Вспарывает руку быстрым движением, кровь льется на землю черными ручейками, перестарался, зараза. Поджигает свечу, начиная медленно закапывать глаза воском мужику на фотокарточке. Еще все зубы при нем и пожирнее, чем был утром. Может, и поделом. Шепчет заговор, закрыв глаза, три раза, воздух как будто пружинит, в прошлый раз такого не было. Гриша тушит огонек в районе сердца мужика, скручивает свечной огарок в маленькую куколку и закапывает в удивительно мягкую землю. Становится тихо-тихо, слышно, как Андрей Павлович на улице разговаривает с Юшиным. Фотографию поджигает зажигалкой, наблюдая, как медленно тлеет лакированная бумага. Гриша ногами чувствует ощутимый толчок под землей, тишина склада взрывается воем голосов, парень садится на корточки, выронив остатки фотографии и сильно зажав уши ладонями.

Так ведь быть не должно?

Порыв ветра резко открывает входную дверь, Тероев стоит, старательно пряча испуг на лице, голоса обрываются. Гриша медленно поднимается, тяжело дыша. Фотография как раз догорела.

– Впечатляет. – Бандит говорит громко, режет своим голосом образовавшуюся тишину.

– Ждите три дня, Андрей Павлович. – Грише не хочется здесь находиться, ощущение такое тревожное, немного жуткое. Он быстро покидает склад, не оборачиваясь. – Я живу у Глеба, прятаться не буду, не переживайте.

Мужчина кивает, до стрипухи они идут молча, похрустывая ботинками в грязных сугробах. Гриша кивает бандиту на прощание и стартует в центр города. Ему срочно надо выкинуть из головы произошедшее.

И позорно, совершенно по-христиански поговорить, хоть бабка и просила никогда так не делать. Останавливается в знакомом до боли дворе, задирает голову, несколько секунд гипнотизируя светящееся кухонное окно. Может ли он быть не прав? Может ли…

Не сегодня.

8

Тероев сделал дозвон через Глебову трубу, коротко сказав, что долг прощен. Что не отменяет его позорного увольнения, конечно же.

Бабка любила говаривать, что, когда зверенышу впервые на зуб попадется кровь, молока он больше не захочет. Навязчивая мысль не покидала его, грызла червем голову, что румяную ранетку. Если достать фотографию… Это ведь не так трудно. Всего лишь дойти до школы и с доски почета выдрать, плевое дело.

Утром 14 января Гриша таки окончательно разобрался с Глебовыми долгами, потратив остаток денег, и сел дома ждать вечера. Гробовецкий спал после бурной ночи, периодически ругаясь во сне, хотя это привычное. Часам к десяти вечера Глеб очнулся, злющий, как сатана, но был усмирен завтраком и наличием горячей воды.

– Знаешь, – Гробовецкий жует яичницу, запивая сладким чаем, – вот ты вроде идиот, а все равно лучше, чем вся эта пиздота. Хоть толк есть.