Ингрид Юхансен – Фьорды. Ледяное сердце (страница 3)
Мне очень повезло, что ребята не отказались помочь по старой дружбе. Когда-то мы вместе устраивали флеш-мобы в защиту морских котиков и гигантских китов от всяких двуногих поганцев, обливали краской шубы из натурального меха в бутиках и все такое. В те счастливые времена Дидрик был обычным прыщавым студентом, я бы даже жвачкой не плюнула в его сторону. Вот мой муженек Олаф – совсем другое дело. Он носил отчаянно рыжую бороду, как у конунга Эрика Рыжего [4] , нарочито заляпанные краской брюки из кожи и уже числился восходящей звездой скандинавского андеграунда.
Слава нашла Олафа, когда он украсил копии античных статуй фаллоимитаторами на месте фиговых листочков и масками доктора Фрейда. Кураторы отобрали смелую инсталляцию для альтернативной биеннале в Антверпене, о ней рассказывали в газетах и теленовостях. Единственно, в дневных выпусках самую креативную часть прикрывали черными квадратами.
Сейчас я много бы дала, чтобы Олаф прошел мимо и предпочел какую-нибудь другую, гламурную и взрослую, девушку. Но тогда, наивная девчушка, я верещала от радости, когда Олаф назвал мои деревенские веснушки и общее состояние «архаикой». Одна моя особо везучая веснушка даже переехала в запасники музея Гуггенхайма – правда, сфотографированная с 300 кратным увеличением. Олаф вообще склонен к гигантомании и напрочь лишен чувства меры, особенно в выпивке и подружках. С тех пор, как мы переехали в Осло, пил он все больше, а творил все меньше.
Хорошее, что между нами было, с каждым днем утекало, как гелий из воздушного шарика. Однажды я поняла – ничего не осталось.
Совсем ничего!
Это осознание пришло ко мне на прошлое Рождество вместе с длинноногой девицей дезабильё [5] , которая потребовала оплатить их с коллегой сексуальные услуги, якобы оказанные Олафу, пока я ездила за покупками. Я не нашлась, что ответить! Молча выставила поблядушек за порог – в чем стояли, собрала вещи, усадила Малыша в машину и уехала в деревню, к дальней родственнице, и попросила Дидрика официально подать на развод. Но Олаф не хотел смириться с расставанием. Он тоже нашел советника – или советницу, не знаю, – и объявил, что желает «
Поддаваться на его эмоциональный шантаж я не собираюсь, тем более отдавать Малыша. Жить с непредсказуемым отцом-алкоголиком – что может быть хуже?
– Не знаю, как ты это сделала, Лени, и не хочу знать. Главное, что с таким контрактом можно начинать работать.
– Начинать? Дидрик, посмотри внимательно – это подлинный контракт, в нем есть печати, дата, подписи… Чем мало для суда?
– Угу. Все так – подписи, печати. Понимаешь, Лени, твой контракт всего на три месяца. Что-то вроде испытательного срока. Когда у тебя будет контракт на год, мы аргументированно заявим суду, что мать ребенка имеет постоянный источник дохода, превышающий разовые финансовые поступления его отца.
– Интересно, откуда у этого мудака взялись «разовые финансовые поступления»?
– Не хочу тебя огорчать, но твой муж (Олаф – твой супруг, пока вы официально не разведены) продал одну картину за очень приличные деньги.
– Кто мог польститься на его убогие художества?
– Наверняка опять напился с каким-нибудь русским олигархом! – поддержала меня Брид. – Нельзя как-то оспорить сделку? Без денег он сразу станет сговорчивым.
– Картина продана через интернет-аукцион анонимному покупателю. Называется «Владычица морей», налоги он внес, имеет на руках подтверждающие документы. Я все тщательно проверил, дорогие дамы. Думаете, мне клиенты зря платят деньги?
– Вот ублюдок! Продать мой портрет, чтобы испортить мою жизнь! Ему ребенок даром не нужен, вы же знаете. Слушай, Дидрик, возможно по суду признать его алкоголиком? Невменяемым на все мозги?
– Что ты выиграешь? Лишишься ребенка – его заберут в фостерную семью: у отца – алкогольный психоз, а мать не имеет средств к существованию и собственного жилья. На особняк ты не можешь претендовать – он унаследован задолго до брака…
Действительно, Олафу достался от двоюродной бабки замечательный дом в Осло, самый настоящий каменный двухэтажный особняк в старой части города, настолько дорогущий, что даже продавать его не имело смысла – налоги откусили бы больше денег, чем жадный мальчик от рождественского пряника. Пришлось перебраться из Бергена в официальную столицу Норвегии, здесь мы расписались. Я не слишком лукавила, когда припасла себе должность менеджера галереи и управляющей отеля, потому что на нижнем этаже особняка мы устроили арт-галерею, а верхние комнаты сдавали приезжим знакомым, которых у нас было великое множество, конечно, неофициально. Мне приходилось все делать самой – от стирки и готовки до переговоров с арт-дилерами и аукционистами – горбатиться по восемнадцать часов в сутки. Зато деньги у нас начали водиться. Когда родился Малыш, я даже нанимала «помощниц»: нелегальных мигранток из разных стран, пока очередь не дошла до бойкой девахи из Индии. Олаф затеял изучать с нею «камасутру», за тот случай я его простила – по глупости, и дальше обходилась исключительно своими силами.
Самому муженьку отель и галерею – очень хлопотное хозяйство – не потянуть, за пять лет я узнала его, как никто. Он будет напиваться с гостями и друзьями каждый божий день, пока не закончатся деньги, а все дела пойдут прахом.
– Пусть его дом хоть огнем горит – больше я туда не вернусь! Но и уезжать из Норвегии я не планировала. Как я могу оставить Малыша с теткой на целых три месяца?
Кожа на переносице у Брит собралась мелкими ехидными складочками:
– Лени, посмотри правде в глаза. Вы в своих арт-группах привыкли жить на не-пойми-какие деньги. То гранты, то еще какие-то подачки. Никто из вас в жизни не трудился, кроме как на общественных работах по предписанию суда.
Я не обижаюсь, нет: это «профессиональная деформация». Проще говоря, люди, вынужденные страдать в офисном заточении пять дней в неделю, считают всех, кто живет иначе, тунеядцами и асоциальными личностями.
– Ну, а как ты хотела? Богема – это плесень на сыре буржуазного общества.
Брит растянула губы в ниточку:
– Попробуй поработать, Лени, вдруг тебе понравится?
2
Сегодня наше первое свидание с герцогиней.
Лайнер «Контесса Анна» стоял передо мной такой огромный, сверкающий и белоснежный, что дыхание перехватило. Он похож на сказочный дворец, нет – скорее на целый волшебный город. Когда лайнер отшвартуется, мои проблемы останутся на суше и за время плавания исчезнут сами собой. Я любуюсь огнями и чувствую – так и будет!
– Какая красота! Судно похоже на айсберг.
– Нет, ну что вы! «Контесса Анна» намного лучше и теплее.
Оглядываюсь – прямо за моим плечом стоит герр Рёд. Андерс Рёд, глава службы стюардов. Я новичок в судовой иерархии, хотя мои коллеги по судну следят за нею очень строго, поэтому точно не знаю, «глава службы» ниже «офицера» по статусу или выше? Но все равно чувствую душевный дискомфорт: Андерс Рёд – тот самый эффектный блондин, которому я умудрилась вручить чаевые перед собеседованием. Мы стоим в стороне от остальных, потому решаюсь воспользоваться случаем, чтобы извиниться. Наверное, это ужасно унизительно, когда суют в руку или в карман мятую бумажку:
– Простите, пожалуйста! Мне очень неловко, я приняла вас за сотрудника отеля…
– Не стоит, фру Ольсен. Я был бы плохим стюардом, если бы не заслуживал чаевых. Но я лучший, – он улыбнулся, белоснежные зубы победно сверкнули. – Это я должен просить прощения. Я принял вас за гостью, хотя редко ошибаюсь в людях. Вы выглядели очень уверенно, даже властно. Совсем не как наш обычный персонал…
Сколько спеси! Я потрясена! Считай, «прислугой» обозвал с видом настоящего принца крови. Но, боюсь, золотые кудри – еще не повод для коронации: он сам – всего лишь начальник над горничными. Я вскинула бровь и уточнила:
– Персонал? Нет, господин Рёд, вы ошибаетесь. Я здесь – офицер!
Резко разворачиваюсь и шагаю к сходням, и еще долго ощущаю спиной, где-то между лопаток, взгляд суперстюарда, такой пристальный, что затылку щекотно.
Мужчины, изменившие цвет естественного волосяного покрова, страдают нездоровым самолюбием. Кому это знать, как не мне? Правда, у Олафа, с его крашенной охряно-рыжим бороденкой, и задница менее мускулистая, и вместо прокачанного пресса отчетливо наметился пивной животик, но тенденция прослеживается.
Надо сделать глубокий вдох-выдох – даю себе обещание: не вспоминать Олафа до конца рейса. Теперь я готова бегом броситься по сходням, лишь бы скорее попасть туда, на верхние палубы, в другой, лучший, удивительный мир.
Но бегать по судну воспрещается правилами внутреннего распорядка, до выхода в море еще несколько дней, а сегодня устраивают учения на случай экстренных ситуаций. За каждым членом команды закреплен участок судна, ему предписаны определенные действия. Для персонала провели ознакомительную экскурсию по судну, раздали инструкции, планы расположения палуб и служебных помещений: среди бесконечных переходов и лестниц легко потеряться. Получаем спасательные жилеты и, поглядывая на часы, расползаемся по своим местам.
Как сотруднику, имеющему опыт яхтинга, мне достался ответственный участок: проход для эвакуации пассажиров к шлюпочной палубе. Если что, буду подвязывать гостям спасательные жилеты, следить, чтобы не толпились, и всякое такое. Но пока ни гостей, ни экстренной ситуации нет, просто перетаптываюсь в узком проходе, потом выглядываю вперед. Неподалеку от меня господин Пападокис убивает время, проверяя, как закреплены шлюпки. Мы вполголоса болтаем, пока никого нет рядом.
Сам он предпочел бы танкер или сухогруз: не мужское это дело – катать туристов в этом фарфоровом чайнике. Все здесь слишком и чересчур красиво, а вздорные северные воды не любят этого. Восемь дочек, ни одна из которых не уродилась феминисткой, вот что привело матерого кипрского морехода на круизный люксовый лайнер.
По молодости он ходил младшим мотористом на сейнере и был абсолютно спокоен, хотя вид суденышко имело обшарпанный. В машинном отделении все гудело и дрожало, выжми пару лишних узлов – и рванет к чертям собачьим!
Зато команда подобралась отличная, считай из одних норвежцев и датчан.
Под этот адский скрежет их боцман, родом с Финмарка, рассказывал великое множество старинных северных сказок. Не тех, что кончаются счастливо, нет. От большинства историй кровь у молодых ребят стыла в жилах…