Ингрид Юхансен – Фьорды. Ледяное сердце (страница 28)

– Знаешь, чего я хочу? Чтобы время исчезло, и мы остались здесь навсегда, – он снял наручные часы и, пристегнув к перекладине внизу скамьи, добавил, – только вдвоем…

Все еще можно было исправить.

У меня был шанс все изменить и спастись, когда розовые лучи рассвета дружески потрепали меня по щеке. Я проснулась, выбралась из-под мускулистой руки Андреса: он спал крепким утренним сном, его дыхание звучало ритмичными циклами вдохов и выдохов. Оно не сбилось, пока я шлепала в старых безразмерных сапогах, обнаруженных под лавкой, на улицу. Это был мой шанс сбежать. Натянуть штаны и рубашку, прихватить спасательный жилет, набросить на плечи шкуру и мчаться подальше от этого проклятого зимовья. Отыскать пещеру, чтобы окончательно прийти в себя – все мое тело ломило, ранки и синяки саднили так, что хотелось стащить и выбросить собственную кожу, как непотребные лохмотья. Если бы я понимала, если бы предчувствовала, что будет дальше, я нашла бы силы. Я смогла бы броситься отсюда бегом, пешком, ползком. Добраться до ближайшего автобана или жилого дома и броситься к первому встречному с воплями: «Спасите! Полиция!»

Но мне даже в голову не пришло расстаться с ним хоть на минуту.

Я верила, что попала в сказку, и, согласно неотвратимой сказочной логике, мое Чудовище превратится в Прекрасного Принца, как только проснется. Хуже того – я вернулась в дом, нырнула под шкуру и прижалась к нему всем телом, пока моя духовная сущность сгорала от стыда. Некоторое время я разглядывала полосы от ударов, они покраснели и припухли. Осторожно приложила пальцы к одной горячей полоске. Жалко, что я не умею исцелять одним прикосновением, мне вообще далеко до святости. Потом ругала себя за тяжелую руку, жестокость и в особенности за то, что подвергла человека угрозе получить инфицированную гнойную рану или заражение крови – мало ли сколько здесь валялась эта проклятая сбруя? Даже если он испытывает удовольствие от такого кошмара – я-то осознанный и адекватный человек! Укоряла себя, что потеряла контроль и позволила втянуть себя в такую игру. Но когда он перевернулся, обнял меня и прижал к груди, как мальчуган – плюшевого медвежонка, забыла обо всем на свете, уткнулась ему в плечо и снова уснула.

У меня был шанс все изменить и спастись, когда розовые лучи рассвета дружески потрепали меня по щеке. Я проснулась, выбралась из-под мускулистой руки Андреса: он спал крепким утренним сном, его дыхание звучало ритмичными циклами вдохов и выдохов. Оно не сбилось, пока я шлепала в старых безразмерных сапогах, обнаруженных под лавкой, на улицу. Это был мой шанс сбежать. Натянуть штаны и рубашку, прихватить спасательный жилет, набросить на плечи шкуру и мчаться подальше от этого проклятого зимовья. Отыскать пещеру, чтобы окончательно прийти в себя – все мое тело ломило, ранки и синяки саднили так, что хотелось стащить и выбросить собственную кожу, как непотребные лохмотья. Если бы я понимала, если бы предчувствовала, что будет дальше, я нашла бы силы. Я смогла бы броситься отсюда бегом, пешком, ползком. Добраться до ближайшего автобана или жилого дома и броситься к первому встречному с воплями: «Спасите! Полиция!»

Но мне даже в голову не пришло расстаться с ним хоть на минуту.

11

Мы сидели на шкуре у огня, как первобытные люди или духи из еретического – даже по меркам язычников – культа и разбирали рыбацкие сети.

– Почему нас до сих пор не нашли? – недоумевал Андрес. – Мы не можем быть далеко от водных путей. Норвегия вообще маленькая страна!

Я пожимаю плечами: бесполезно искать людей, провалившихся в иную реальность. Нам суждено жить здесь вечно и дать начало новой цивилизации. Но произнести это предположение вслух я не решилась, ограничившись более рациональным объяснением:

– Страна маленькая, а бюрократия большая. Пока примут заявление в полиции, пока объявят розыск, пока дадут разрешение использовать технику и все такое…

– Отсюда далеко до жилых мест, как ты думаешь?

– Понятия не имею, – соврала я. Если быть честной до конца, по грубым прикидкам, к северу в 10–15 километрах находится крупная военная база НАТО. Несмотря на протест экологов и местного населения, продолжает разрушать национальную экосистему Норвегии. А если двигаться на юго-восток, начнутся рыбацкие хутора, при некотором усердии можно выклянчить у поселян немного еды или уговорить их позвонить в службу спасения. Но я твердо решила не вспоминать о лайнере, вообще о цивилизации, пока мы здесь, и положиться на судьбу. Чтобы сменить скользкую тему, я взяла его за руку, поднесла к свету, провела пальцами по шрамам и осторожно спросила:

– От чего они?

– Скарификатор. Есть такой старинный инструмент.

До чего мерзкое слово! По телу волной прокатились мурашки, а волосы на затылке щекотно зашевелились.

– Инструмент для пыток?

– Нет, совсем наоборот, это медицинский инструмент, – Андрес улыбнулся, мило и располагающе, как будто мы обсуждаем новый сериал или последнюю оперную премьеру. – Такой специальный механический нож с несколькими лезвиями, очень острыми. В Средние века его использовали для кровопусканий. Скарификатор наносил сразу несколько глубоких ран, начиналось обильное кровотечение. В старое доброе время считалось, что если пустить кровь, любая болезнь отступит.

«Нет, не любая», – подумала я, хотя с некоторых пор не уверена, что считать болезнью.

– Господи! Ты что, хотел вылечиться?

– Нет. Это была несчастливая случайность. Я был обычным мальчиком, забрел в дедушкин кабинет, он собирал всякие диковинки, из озорства схватил необычную вещицу, нажал на кнопку и сильно порезался. Но побоялся сразу сознаться взрослым, долго прятался в парке. В результате остались такие глубокие шрамы.

История звучит правдоподобно, но никаких причин верить у меня нет.

Он вполне мог рассказать, как молния ударила его в плечо, оставив причудливый ожог, или что дружки по колледжу напоили его до бесчувствия, а потом отвели к татуировщику забавы ради. Но мне очень, очень хотелось, чтобы все, что он говорит, было правдой. Я встряхнула сеть:

– Почти готово! Здесь много рыбы в озерах, в ручьях. Под снегом сохранились кое-какие ягоды. Если повезет – кролика поймаем. С голоду точно не умрем. Давай растянем сеть, проверим еще раз грузила, иначе наш улов унесет течением. – Я вскочила с такой решимостью, что волчий мех свалился с моих плеч, и я осталась совершенно голой, прикрытой исключительно сетями, которые прижимала к груди.

Андрес пододвинулся ко мне, встал на колени, подхватил сеть и поцеловал, как подол старинного длинного платья.

– Хорошо, моя принцесса Грёза [28] ! Приказывай. Я буду служить тебе вечно. Буду твоим слугой… твоим рабом. Буду целовать твои ноги… – он действительно склонился и коснулся губами моей ступни. Горячие, сухие губы сменил нетерпеливый язык, но я больше не сдамся так просто – как бы мне этого не хотелось. Я скорее отдернула ногу:

– Сначала перекусим.

– Это приказ? – Он посмотрел несчастными, щенячьими глазами.

– Если тебе так хочется.

Я только хотела сунуть ноги в эти убогие сапоги, как выяснился огорчительный факт – у нас имеется всего одна пара обуви на двоих. Пока я растерянно хлопала глазами, Андрес накрыл мою руку своей:

– Лени, я справлюсь. Не обязательно жить в рыбацкой деревне, чтобы просто забросить сетку в речку, а потом вытащить и выбрать рыбу.

– Не просто забросить, а поперек течения!

– Да-да. Я помню. Лучше отдохни. Пожалуйста, относись к себе бережно.

– Потому что я важный свидетель?

– Нет, потому что я очень дорожу тобою. Мне ни с кем не было так хорошо! Это же почти естественный секс и чувства, правда, Лени?

– Да, наверное, – я неуверенно кивнула.

– Мы обязательно останемся вместе, когда все это закончится. Хорошо?

Он поцеловал меня в макушку, не оставив времени на ответ, напялил то немногое, что набралось из одежды, сгреб сети, ржавое ведерко и вышел. Отошел на несколько метров – выглядел он комично, но отсалютовал мне рукой. Я высунулась в открытую дверь, помахала ему, прихватила новую охапку веток, чтобы подбросить в огонь.

Потом устроилась на скамье, поджав под себя ноги, уютно угнездилась среди шкур, сидела и любовалась пламенем, пока не соскользнула в сон.

Сколько прошло времени? Не знаю.

Но хорошо запомнила, как что-то скрипнуло. Совсем тихонько, но звук был чужой, незнакомый и очень… человеческий.

Неужели настоящие тролли? Ребятишкам рассказывают, что, если лежать тихонечко вечером в своей кроватке и не шевелиться, то тролли забудут об опасности, высунутся, и можно их увидать или даже поймать. Сколько раз малышней мы сооружали ловушки под кроватью или оставляли на полу конфеты в качестве приманки.

Мышь-полевка заглянула погреться?

Комнатушка еще не успела выстыть, но огонь почти прогорел. Ветки казались черными, тлеющие угли напоминали запекшиеся струпья. Все кругом помрачнело, или просто стало темно? Уже вечер? Или просто погода испортилась?

Где сейчас Андрес?

Внутри тревожно екнуло, но вылезать из теплого уюта совсем не хотелось, я просто передвинулась к окну. Неба разглядеть мне не удалось – окно было чем-то основательно завалено – похоже, той самой рыболовной сетью. Выглянуть? Но если Андреса задержали какие-то… естественные потребности? Выйдет неловко.

Я потянулась, встала и, подпрыгивая на неровном земляном полу, направилась к котлу с водой – нелепость, но даже в этой экстремальной жути мне захотелось выглядеть получше. Я склонилась над водой, опустила руки в бодрящую прохладу, умылась, подскочила к двери, распахнула ее и выглянула наружу – в солнечный мир, позвала:

– Андрес?

Нет, я не видела. Но успела почувствовать даже не запах, а тень запаха, напоминающего шлейф, который остается от хороших духов или дорогого табака. Потом мир заслонил от меня шелест смятой бумаги, солнечный свет исчез, остался там, за пределами клятого бумажного пакета. Я попыталась закричать – «Прекрати!» – но уже не успела, шею обвил шелк, убийственно нежный, как пальцы Андреса. Но сейчас чужих пальцев я не чувствовала, только сжимающуюся с каждой секундой удавку, и этот скользкий неумолимый шелк, который я пыталась сорвать со своей шеи. Я силилась вдохнуть, извивалась, царапала ступни о земляной пол, пока меня втаскивали обратно в дом, отчаянно быстро расходуя атомы кислорода, еще поддерживавшие мое тело. Они неминуемо иссякали, жизнь сворачивалась в черную, безжизненную точку…