Ингрид Карлберг – Альфред Нобель. Биография человека, который изменил мир (страница 51)

Многое происходило в те годы. Казалось, наука продвигается вперед семимильными шагами.

В тот июльский день, когда в повестке дня значились эксперименты Нобеля с взрывчатой смесью, Академия наук обсуждала среди прочего цвет и прозрачность морской воды, новые интерпретации математических уравнений Декарта и увлекательнейший вопрос, существует ли некий электрический, а не только химический компонент, объясняющий оздоровительный эффект минеральной воды (и ажиотаж вокруг дорогостоящих водолечебниц Европы).

Альфред Нобель наверняка знал не только своего старого парижского профессора Жюля Пелуза, но и имена многих членов академии. Среди иностранных членов академии были живые легенды вроде немецкого тяжеловеса в области органической химии Юстуса Либиха или гениального физика Майкла Фарадея, который все еще ждал признания за свои революционные труды в области физики электромагнитного поля. Коллега, к которому он обратился за помощью, шотландский физик Джеймс Максвелл, только что опубликовал уравнения, выражающие языком математики утверждения Фарадея о невидимых движениях электрических и магнетических волн в природе. Во Французской академии наук уже успели пару раз обсудить уравнения Максвелла, но дальше пока не продвинулись.

Максвелл, который со временем еще поборется с Фарадеем за титул «величайшего физика с времен Ньютона», на этом не остановился. Разойдясь, он в одной из своих последних публикаций добавил, что его уравнения объясняют природу света. «Мы не можем избежать вывода, что свет состоит из поперечных колебаний в той же среде, которая является основой для электрических и магнетических феноменов»²⁷. Оказалось, что он был прав.

Среди недавно избранных членов академии выделялся физик Леон Фуко. Он был одним из многих, кто пытался рассчитать скорость света, и своими результатами, оказавшимися на удивление близкими к истине, еще раз подтвердил максвелловскую теорию света. Четырнадцать лет спустя тот же самый Фуко подвесит маятник к куполу парижского пантеона и покажет, что Земля вращается вокруг своей оси.

Новыми членами академии Альфред Нобель будет восхищаться на более поздних этапах их карьеры. Например, 43-летним Луи Пастером, которому удалось пробиться в академию в 1862 году как минералогу, несмотря на то что все считали его химиком. Летом 1865 года Пастер только что завершил важную миссию по заданию Наполеона III, в ходе которой он имел дело с тем же адъютантом, что и Альфред Нобель, Ильдефонсом Фаве.

Миссия Пастера касалась виноградников, пораженных болезнью. Экспорт потерпел полный крах, и Пастер, занимавшийся изучением винных кислот, получил от императора задание исследовать этот вопрос. Он пришел к выводу, что виноделы плохо разбираются в том, какую роль в процессе брожения играют воздух и бактерии. В своем отчете Пастер утверждал, что от вредных микроорганизмов легко избавиться, если нагреть вино до 50–60 градусов. Таким образом, родилось слово «пастеризация», а с ней к ее изобретателю пришел первый большой успех. Весной того же года Пастера пригласили в императорский дворец, где он под микроскопом продемонстрировал Наполеону III, что именно в изобилии водится в «больном» вине.

Стремительное расширение международного научного сообщества привело к усилению конкуренции, а тем самым и требований. Все были единодушны в том, что значительная доля фантазии и творческое начало – важные предпосылки научных успехов. Но еще важнее – не жалеть времени. Каким бы тощим ни был бумажник, ученому нельзя отказываться от систематической проверки. Пастер, к примеру, поручал своим ассистентам проводить масштабные эксперименты, не сообщая им, над какой гипотезой он работал, ради того, чтобы попытки выдать желаемое за действительное не сказались на результатах. Он не хотел предавать огласке результаты, пока не исчезали все сомнения, и мог работать на износ несколько лет подряд, если это требовалось. Ученый прекрасно понимал, что оппоненты могут за несколько минут камня на камне не оставить от выводов, не имеющих достаточного обоснования²⁸.

Альфред Нобель называл себя инженером и, возможно, изобретателем, но не ученым. С творческой жилкой у него все было в порядке, но вот со второй частью – скрупулезностью и систематической проверкой – дело обстояло хуже. На это у него не хватало времени.

Сарай братьев Винклер в портовой зоне Гамбурга никак нельзя было назвать идеальным местом для производства нитроглицерина. К концу лета Альфред начал испытывать серьезную тревогу. Склады Винклеров находились слишком близко от склада досок, где сжигали опилки. Разумеется, он надеялся, что взрывчатая смесь не взорвется просто так. Однако все может случиться – несчастный случай в Стокгольме наглядно это показал. Альфред и братья Винклер ходили затаив дыхание, надеясь на провидение.

Продолжать производство тайно становилось немыслимо. Однако в Гамбурге получить официальное разрешение не представлялось возможным. Альфред предпринял пару попыток, но каждый раз получал отказ. «Интересно, как бы обстояло дело в Сахаре или других пустынных землях?» – сетовал он в одном письме.

Через братьев Винклер Альфред связался с одним из самых уважаемых адвокатов Гамбурга, неким доктором Кристианом Эдуардом Бандманом. В начале лета этот самый Бандман помог ему зарегистрировать собственную фирму «Альфред Нобель и К°». Альфред обзавелся бумагой для писем с названием фирмы, заказал рекламные брошюры. Его деятельность сразу стала производить куда более солидное впечатление.

У адвоката был брат, проживающий в Сан-Франциско. Юлиус Бандман вызвался помочь с подачей заявки на патент и продвижением в США. Переписка с императорским дворцом в Париже и протоколы Французской академии наук были переведены на английский и вместе с другими доказательствами включены в далеко не скромную брошюру, предназначенную для распространения на американском западном побережье. Формулировки типа «истинный триумф науки» и «несчастные случаи исключены» свидетельствовали, что Альфред блестяще справился с собственным неприятием «раздувания рекламы». На самом деле достаточно было выразить более реалистичные надежды, что с новой взрывчатой смесью жертв в шахтах станет значительно меньше, чем при использовании пороха.

В Гамбурге участие уважаемого адвоката Бандмана привело к тому, что день за днем открывались все новые двери. Во-первых, Бандман стал совладельцем предприятия и вложил в него крупную сумму денег, благодаря чему фирма «Альфред Нобель и К°» начала присматривать себе настоящий завод, во-вторых, его юридический опыт творил чудеса в сложном процессе получения разрешения. Одно его имя уже многое меняло²⁹.

То, что они начали зондировать почву за пределами Гамбурга, тоже о многом говорило, и не в последнюю очередь – в политическом плане.

В свободном ганзейском городе Гамбурге не особенно симпатизировали Пруссии и ее энергичному министру-председателю Отто фон Бисмарку. Дело не дошло до открытой поддержки Дании жителями Гамбурга (в этом конфликте даже Австрия выступала на стороне Пруссии), однако задним числом мало кто радовался победе Пруссии. В гамбургской прессе Бисмарка называли врагом. Журналисты с тревогой отмечали, что война с Данией укрепила его положение.

В условиях растущей напряженности между крупнейшими государствами Германского союза – Пруссией и Австрией – вольный город Гамбург выбрал сторону Австрии. Там не забыли предательство Пруссии во время экономического кризиса 1857 года, когда обвал банков в США привел тысячи предприятий города к банкротству. В конце концов Гамбург оказался на грани краха и обратился к крупным государствам за экономической помощью. Пруссия холодно ответила отказом. Австрия же, напротив, немедленно выслала запрошенный кредит в виде серебряных слитков, Гамбург был спасен.

Все эти политические трения различным образом сыграли на руку Альфреду Нобелю.

Летом 1865 года Пруссия и Австрия вели переговоры относительно герцогств, отвоеванных у Дании. Эти земли лежали неподалеку от Гамбурга, где сильны были проавстрийские симпатии. Когда к середине августа дележка закончилась, Пруссия получила Шлезвиг, Австрия – Гольштейн. А вот судьба герцогства Лауэнбург оставалась нерешенной. Сначала было предложено его поделить. Затем Австрия продала свою долю Лауэнбурга Пруссии, которая ради зыбкого мира отказалась от идеи аннексии территории и ввела более свободную «личную унию»³⁰.

Несколько недель спустя Альфред Нобель подал заявку на разрешение основать нитроглицериновый завод как раз в Лауэнбурге. Там нашлась старая фабрика, закрытая в 1860 году и с тех пор выставленная на продажу. Местечко называлось Крюммель, и проживали там только пять семей, раньше работавших на фабрике по выделке кожи. Крюммель располагался так близко, что ближайший к нему населенный пункт, Гестхахт, считался районом Гамбурга.

Фабрика стояла на склоне, ведущем к реке Эльбе. Она располагалась на отшибе, под защитой высоких песчаных дюн, однако от международного порта Гамбурга ее отделял лишь небольшой отрезок пути по воде. На этом плюсы не заканчивались. Заявке Альфреда Нобеля предстояло быть рассмотренной властями экономически отсталого государства, только что принадлежавшего Дании и ныне находящегося в бюрократическом вакууме. Это означало, что Альфреду легко удастся избежать всех противоречий с правителями Гамбурга. Если же в Крюммеле произойдет взрыв, им достаточно злорадно указать на границу и констатировать, что неприятности произошли в Пруссии, а не в Гамбурге.