Ингрид Карлберг – Альфред Нобель. Биография человека, который изменил мир (страница 126)

Несколько дней спустя по всему миру распространилась новость о Нобелевской премии, и Берту фон Зутнер завалили поздравлениями. «Я безумно счастлива этому великолепному вознаграждению и поддержке дела мира, понимаю, что некоторая сумма должна причитаться мне, что меня, естественно, радует… Плохо сплю от возбуждения», – писала она в своем дневнике¹⁴.

Берта фон Зутнер написала большую теплую статью с личными воспоминаниями об Альфреде Нобеле. Вскоре эта статья вышла на первой полосе австрийской Neue Freie Presse, вероятно самой влиятельной газеты в Центральной Европе¹⁵.

Среди прочих международных откликов на завещание самого Альфреда Нобеля наверняка особо порадовала бы реакция Le Figaro. Наконец-то настал его большой реванш. От оскорблений в его адрес в ошибочной заметке по поводу смерти брата Людвига теперь не осталось даже воспоминаний. «Завещание… остается величественнейшим памятником любви к человечеству и гарантирует, что уважаемого имени господина Альфреда Нобеля никогда не коснется забвение»¹⁶.

Будучи одним из самых известных документов в мире, рукописное завещание Альфреда Нобеля в последние сто лет влачило весьма жалкое существование. Когда все битвы закончились и премии начали вручаться, лист бумаги свернули и положили обратно в конверт. Знаменитое завещание оказалось весьма невзрачным на вид. Свою последнюю волю Альфред Нобель выразил на совершенно заурядном для того времени листе бумаги для писем, без печатей и штампов. И использовал самые распространенные фиолетовые чернила.

Видимо, решили, что показывать тут нечего.

Незадолго до вручения первой премии в 1901 году конверт с завещанием поместили в сейф только что созданного Нобелевского фонда. Там оно и пролежало более ста лет, где его лишь перекладывали иногда с полки на полку. Только в 2015 году оригинал всемирно известного документы впервые будет представлен общественности в Нобелевском музее в Стокгольме.

К тому моменту тогдашний исполнительный директор Нобелевского фонда, бывший директор Государственного банка Ларс Хейкенстен, еще не видел оригинала завещания Нобеля. За несколько часов до открытия выставки у него появилась возможность взглянуть на исторический документ собственными глазами. Место действия – элегантный зал правления Нобелевского фонда на Стурегатан, атмосфера торжественная. Ларс Хейкенстен уселся в председательское кресло перед написанным маслом портретом Альфреда Нобеля. На столе теснятся вазы с Нобелевскими медалями из шоколада в золотой фольге.

Завещание вносят в зал в старинной папке для документов. Сотрудник надевает белые архивные перчатки, прежде чем осторожно достать свернутый лист. Он на удивление хорошо сохранился. Бумага тонкая, лишь слегка пожелтевшая. Четко проступают линии сгибов, виднеется отпечаток большого пальца. У Ларса Хейкенстена перехватывает дыхание.

«Такое чувство, словно стоишь перед золотым запасом Государственного банка».

Держа указательный палец на весу, он водит им по рукописным строчкам Альфреда. С волнением в голосе читает вслух важнейшие строки.

«Со всем остальным моим реализуемым имуществом необходимо поступить следующим образом: мои душеприказчики должны перевести капитал в надежные ценные бумаги, создав фонд, доходы от которого будут выплачиваться в виде премии тем, кто за минувший год принес человечеству наибольшую пользу».

Опись имущества покойного началась в Париже. Рагнар и Рагнхильда Сульман поселились в отеле неподалеку от Елисейских Полей, привезя с собой специально нанятого для этой цели бухгалтера. В своем завещании Альфред Нобель написал: он исходит из того, что Рагнар будет тратить на практическую работу больше времени, чем кто-либо другой. Так и получилось. Второй душеприказчик, Рудольф Лильеквист, был занят делами своего предприятия и не мог так просто отлучиться. Зато он выслал доверенность генеральному консулу в Париже Густаву Нурдлингу – добродушному торговцу древесиной, которого Альфред Нобель чествовал на банкете всего двумя месяцами ранее.

Сорвали печати на дверях виллы на авеню Малакофф. Началась долгая инвентаризация, комната за комнатой, от газовой люстры в вестибюле и табакерки на рабочем столе до пианино грушевого дерева в зимнем саду. Описывали все – от мебели в салоне и мраморных бюстов до скатертей и салфеток, записывали диваны шелковой парчи, табуретки с перламутром и ковры из шкур тигра, медведя и русской козы. В погребе в тот день обнаружилось: 882 бутылки вина благородных сортов, в том числе 287 Château Haut-Brion. А также пятьсот пустых бутылок и куча камней¹⁷.

Хотя куда важнее оказались ценные бумаги, размещенные в разных банках по всему Парижу.

Генеральный консул Густав Нурдлинг обладал горячим сердцем, практической сметкой и большим авторитетом. Он связал Рагнара Сульмана с французскими адвокатами. Правовая сторона дела нуждалась в уточнении. Существовал риск, что французский суд решит: Альфред Нобель проживал в Париже. Тогда опротестование завещания будет рассматриваться по французским законам, а французскому суду достаточно формальных зацепок, неточных указаний наследников, чтобы признать завещание недействительным. Кроме того, все ценные бумаги, принадлежавшие Альфреду, в том числе и иностранные, в этом случае облагаются налогом во Франции.

Чтобы спасти завещание, необходимо убедить французские власти, что Альфред Нобель юридически проживал в Швеции. По мнению адвокатов, Стокгольм не пройдет. Правда, это то место, где Альфред в последний раз был официально зарегистрирован в 1842 году, но ему было только девять лет. Нужно предложить что-нибудь получше. «Бьёркборн», – подумал Рагнар Сульман. Конечно же Альфред не был там зарегистрирован, однако у него имелся жилой дом.

Существовали и другие формальные препятствия. Во Франции формулировки Нобеля оказалось недостаточно, чтобы обеспечить Сульману и Лильеквисту право распоряжаться его состоянием. Требовался официальный шведский документ, подтверждавший их полномочия. Вскоре выяснилось, что его не так-то просто получить. Проблему разрешил Генеральный консул Нурдлинг, собственноручно написавший требуемую бумагу и приложивший печать. В ней он гарантировал, что душеприказчики по шведской правоприменительной практике имеют право снимать печать с имущества, принадлежавшего покойному, и распоряжаться его состоянием. Он написал, что Сульман и Лильеквист смогут произвести всю опись французского имущества, не привлекая наследников¹⁸.

Позднее родственники Альфреда Нобеля будут возражать против такого толкования шведской практики. Учитывая доверенность, вся эта ситуация означала, что Нурдлинг выписал справку самому себе. Между тем в Стокгольме происходили другие события, глубоко ранившие племянников и их семьи.

Мудрый совет французского адвоката относительно возможных проблем с определением места проживания Альфреда Нобеля заставил Сульмана и Лильеквиста взяться за дело совсем с другой стороны. В последний момент они решили зарегистрировать завещание не только в суде в Стокгольме, но и в окружном суде вермландского города Карлскуга, рядом с которым находился Бофорс. Нужно было во что бы то ни стало привязать Альфреда к Швеции. В противном случае вся идея с премиями оказалась бы под угрозой¹⁹.

Первым завещание рассмотрел Стокгольмский городской суд. Вызвали некоторых свидетелей, заверявших завещание при подписании в Париже в 1895 году. Те зачитали свои записи, сделанные на бумаге, и в целом подтвердили воспоминания друг друга о том, что именно Альфред говорил о своей последней воле. Один вспомнил, что Альфред мотивировал изменения в завещании тем, что в предыдущем документе племянникам якобы отводилось слишком много денег. Двое процитировали также его слова о том, что он «по сути своей социал-демократ» и считает, что большие состояния, полученные по наследству, до добра не доводят.

Если завещание местами казалось расплывчатым, то таково и было намерение Альфреда, заверяли свидетели. Для Альфреда Нобеля личное доверие значило очень много. Обычно он давал своим исполнителям большую свободу в выборе деталей. Не была обойдена вниманием и причина, по которой для вручения премий Альфред выбрал шведские научные сообщества. Утверждалось, что, по его собственным словам, он встретил «в Швеции самую большую долю честных людей» и потому предполагал, что в Швеции к его последней воле отнесутся «с большей порядочностью, чем где-либо в другом месте».

Третий свидетель, который слышал, что Альфред говорил относительно завещания, хотя и не заверял его, передал слова Альфреда, который сказал ему, что он охотнее завещает свои деньги «мечтателям, которым трудно пробиться в этой жизни», нежели «людям действия». Фабрикант, производитель искусственного шелка Стрельнерт, находившийся в Сан-Ремо в момент смерти Альфреда, стал тем человеком, который прояснил недоумение по поводу «Академии в Стокгольме». Он утверждал, что тут все предельно ясно и никакого двойного смысла нет. Так Альфред Нобель обычно называл Шведскую академию²⁰.

Самым щекотливым оказались мнения по поводу права племянников на наследство. Положение еще более усугубилось, когда фабрикант Стрельнерт отошел от написанного текста и заявил, что Альфред Нобель высказывал разочарование завещанием брата Роберта. По его словам, Альфреда раздражало, что его брат завещал все свое состояние вдове и детям, хотя в глубине души разделял отношение Альфреда к унаследованным состояниям²¹.