Ингрид Карлберг – Альфред Нобель. Биография человека, который изменил мир (страница 109)
В список входила также поэма «Любил ли я?» с трогающими до глубины души строками:
Альфред Нобель одной ногой был еще в Париже, и, вероятно, именно новый всплеск во Франции интереса к скандинавской литературе возродил в нем литературные надежды. Успех в конце 1880-х годов экзотического русского романа пробудил во французах любопытство к иным литературным мирам, что проложило дорогу скандинавам.
Первым из них стал Генрик Ибсен. Позднее заслуги припишут Эмилю Золя, якобы он расчистил почву для норвежского драматурга, чья звезда стремительно взошла на парижском небосклоне после премьеры пьесы «Привидения» в 1890 году, а также «Дикой утки» и «Гедды Габлер» в 1891-м. Успех Ибсена поднял на французской литературной и театральной сцене скандинавскую волну. Норвежец Бьёрнстьерне Бьёрнсон, живший в Париже большую часть 1880-х, вдруг стал знаменитостью, хотя его крестьянские рассказы скорее отзывались национальным романтизмом.
Из Швеции за таким развитием событий с завистью следил Август Стриндберг. Много лет он мечтал «завоевать Париж» своими пьесами и романами и все еще продолжал вести суровую борьбу. Летом 1891 года, в разгар его бракоразводного процесса с Сири фон Эссен, вышла на французском языке книга Стриндберга об отношениях между Францией и Швецией, и Жюльетта Адам, с которой он общался во время своего пребывания в Париже в начале 1880-х годов, опубликовала сердечную дружескую рецензию53. Но настоящий успех во Франции ждал писателя лишь в январе 1893 года, после нашумевшей премьеры во французской столице его «натуралистической скорбной пьесы» «Фрёкен Юлия».
Альфред Нобель курсировал между Сан-Ремо и Парижем, однако важнейшие литературные тенденции и рекомендации он по-прежнему черпал из французских газет. Только что выдающийся французский критик Поль Жинисти совершил поездку на север с целью знакомства с увлекательной скандинавской литературой. Он посетил Кристианию (Осло) и Стокгольм, посмотрел пьесы Ибсена на норвежском языке и уделил много внимания интереснейшему драматургу Стриндбергу в своем репортаже, который в ноябре 1891 года опубликовал в Париже.
Жинисти выделил в шведской литературе два направления: «идеалистическая школа», как, например, Виктор Рюдберг и Карл Сноильски, и «реалистическая школа», к которой он отнес авторов реалистического направления, таких как Август Стриндберг и Виктория Бенедиктссон54. Что касается Альфреда Нобеля, он однозначно предпочитал представителей первой школы. Со временем, формулируя критерии своей Нобелевской премии в области литературы, он четко обозначил, что она должна присуждаться тому, кто «создал наиболее выдающееся произведение идеалистического направления».
Норвежский писатель Бьёрнстьерне Бьёрнсон получил Нобелевскую премию в 1903-м. Ни Ибсен, ни Стриндберг ее не удостоились.
Реальность, в которой жил Альфред Нобель, все больше отличалась от идеала, от той, что он представлял в своих мечтах. Летом 1892 года у него и так было забот полон рот, однако разразилась новая беда. И снова повторилась старая история. Той весной он опять направлялся в Швецию, когда его догнала телеграмма, вынудившая вернуться. На этот раз сообщение пришло из Парижа.
«Латинский трест», Société Centrale de Dynamite, стал жертвой изощреннейшего мошенничества. Недостача в кассе составила почти 5 млн франков (около 200 млн крон на сегодняшний день). Это составляло четверть всего капитала компании. Новость совершенно выбила Альфреда Нобеля из колеи. На мгновение он подумал, что разорен, и полушутя-полувсерьез попросил себе место химика в немецкой компании.
Подозрения немедленно пали на Эмиля Артона, прожженного агента, который несколькими годами ранее помог Панамской компании подкупить народных избранников в Национальном собрании. После краха Панамской компании Поль Барб не дал ему пропасть, предложив пост директора в динамитном консорциуме. Теперь Артон бесследно исчез, как и многочисленные миллионы. А куда подевался исполнительный директор Жильбер ле Гюэ?
Несколько дней спустя ле Гюэ сам связался с полицией, утверждая, что невиновен. Его якобы обманул Артон, однако ле Гюэ арестовали и посадили в камеру предварительного следствия. Вскоре полиция задержала и кассира компании. Скандал, разразившийся, когда вскрылись все подробности этого дела, проходил в газетах под названием «динамитная афера».
Очень скоро Альфред прояснил для себя картину. В течение долгого времени ле Гюэ выписывал на имя Артона фальшивые чеки, затем они получали по ним деньги и делили их между собой. Махинации удавалось скрыть, подкупив кассира обещаниями повысить зарплату. Обо всем этом Нобель сам рассказал газетчикам, бравшим у него интервью в первые дни. У ле Гюэ тоже рыльце в пушку. «Одно ясно – никакие из этих украденных сумм в бухгалтерские книги Société Centrale de Dynamite не внесены», – заявил Альфред Нобель.
Альфред Нобель оказывал ле Гюэ очень большое доверие. Он писал о нем другу: человек, бывший сенатором и префектом, кавалер ордена Почетного легиона, «на короткой ноге с большинством министров» – кто мог подумать о нем что-то иное, кроме самого хорошего?
Вскоре выяснилось, что соучастник Эмиль Артон сбежал за границу, напоследок выписав себе бланко-вексель[56] на крупную сумму. Осенью за ним стали охотиться по двум причинам. Тогда, уже задним числом, стало известно и о подкупе парламентариев Панамской компанией – один из крупнейших скандалов во Франции XIX века. Центральную роль в нем сыграл мошенник Эмиль Артон. Среди парламентариев, чьи голоса он купил за деньги Панамской компании, называлось все бывшее руководство динамитного треста: покойный Поль Барб, Жео Виан и Альфред Наке. А также, разумеется, исполнительный директор ле Гюэ.
Невеселое время выпало Альфреду Нобелю, и не только потому, что его французские мушкетеры оказались преступниками. От него потребовали компенсировать украденные миллионы, впрочем, эта угроза вскоре отпала, ибо дыру в кассе компании удалось заделать с помощью облигаций займа.
Французская полиция гонялась за тенью Эмиля Артона в течение нескольких лет. То его видели под вымышленным именем в Танжере, то в Кале, в Риме и Черногории. Некоторое время утверждалось, что его труп обнаружили в железнодорожном купе в Будапеште. Эмиль Артон превратился в живую легенду. «Опять этот Артон», – восклицали газеты. «Где же Артон? Везде и нигде!»
Через девять месяцев после разоблачения в Париже состоялся суд. Исполнительный директор Жильбер ле Гюэ получил пять лет тюрьмы, а кассир – три. Артон был заочно осужден на двадцать лет исправительных работ. Только в конце 1895 года его обнаружили в Лондоне, задержали и привезли в Париж55.
Из Санкт-Петербурга за летней парижской драмой с особым волнением следил Эмануэль Нобель. Ему требовалась помощь, однако он не решался тревожить Альфреда своими заботами, дядюшке хватало и своих. Нефтяная компания пережила несколько успешных лет, получила хорошую прибыль, казалось, никаких туч на небосклоне. Но теперь вся работа замерла. В Баку разразилась мощная эпидемия холеры, и его рабочих парализовал страх. Половина города уже разбежалась.
Эмануэль обратился в бактериологический институт в Петербурге и отправил в Баку три команды врачей со средствами дезинфекции для своих рабочих. Больных изолировали, всю воду кипятили, есть сырые фрукты категорически запрещалось. Похоже, усилия стали приносить плоды. Долгое время в Баку на буровых полях могли работать только люди Нобеля.
За старшего на Кавказе оставался кузен Яльмар Нобель, который поначалу тоже сбежал от холеры, но потом вернулся, осознав свою ответственность. Эмануэля давно раздражал Яльмар, он считал его непредприимчивым, легкомысленным и не умеющим считать деньги. Не раз и не два он просил Альфреда поговорить с племянником всерьез. Яльмар же, со своей стороны, дал понять, что Эмануэль – «примерный мальчик», но сам он «предпочел бы дел с ним не иметь».
Альфред отметил напряженность в отношениях между кузенами и счел это еще одним доказательством того, что не следует брать на работу родственников. Яльмара он называл «самым веселым из всех Нобелей»56.
Неприятности нефтяной компании (и племянников) в Баку вновь пробудили в нем исследователя. Он вспомнил свою прежнюю идею использовать оксид углерода против туберкулеза легких и предложил Эмануэлю провести ряд экспериментов. Нужно проверить действие оксида углерода против холеры, например обрабатывая небольшие культуры бактерий, выложенные на кружки картофеля. Эмануэль, не мешкая, обратился в тот же научно-исследовательский бактериологический институт, Институт экспериментальной медицины в Санкт-Петербурге. Альфред постоянно получал отчеты о ходе экспериментов. В августе, когда оказалось, что оксид углерода не дает желаемых результатов, он предложил попробовать соляную кислоту.
У него возникла идея. Может быть, выделить средства научному институту в Петербурге? Альфред отправил Эмануэлю телеграмму. Он планировал передать 10 000 рублей (около миллиона крон на сегодняшний день) на проведение бактериологических экспериментов. Телеграмма случайно прибыла в тот день, когда Эмануэлю предстояло встретиться за ужином с председателем и главным благотворителем института принцем Ольденбургским. Задним числом Эмануэль рассказал дядюшке об этом редкостном принце, который оказался не только приятным человеком, но и «необычным для нынешнего времени монархом, ибо он располагает большим, накопленным за долгие годы состоянием, которое использует на благо человечества»57.