Ингрид Карлберг – Альфред Нобель. Биография человека, который изменил мир (страница 102)
Для комиссара Морена два враждебных государства – это уже слишком. А их становилось все больше. В начале августа 1889 года Альфреду Нобелю удалось подписать свой первый контракт на продажу баллистита, но не с Германией или Россией, а с Италией, союзницей ненавистного Бисмарка, и потому, в глазах многих французов, не менее ненавистной страной. Он продал и патент.
Тут начался полный ад. Как могла французская компания продавать заядлому врагу уникальные боеприпасы? В прессе посыпались обвинения – не против Альфреда Нобеля лично, а против латинского динамитного треста, расположенного в Париже. Полю Барбу пришлось писать опровержение. «Правление Société Centrale de Dynamite сожалеет о том, что некоторые газеты, не проверив факты, восприняли и распространили отвратительные обвинения в отношении компании, связанные с бездымным порохом. Истина состоит в том, что Société Centrale de Dynamite не владеет патентом Нобеля на бездымный порох, что компания не участвует и никогда не участвовала в переговорах с каким бы то ни было правительством по поводу продажи вышеназванного пороха»54.
Патентом владела не компания. Им владел Альфред Нобель.
В делах Альфред продолжал держаться с племянником Эмануэлем холодно. Недоразумения с покойным братом Людвигом отбрасывали на их отношения длинную тень. С находившимся на смертном одре братом Альфред попрощался, заверяя во взаимной нежности. Но, правду говоря, в последние годы жизни Людвига он едва переносил брата. Спустя год после его кончины Альфред облегчил душу перед одним из директоров нефтяной компании, одаренным человеком, к которому Альфред питал глубочайшее уважение. Он чувствовал, что не может больше молчать, поскольку после смерти Людвига от него ожидалось активное участие в делах нефтяной компании.
Письмо оказалось столь щекотливым, что еще в 1950-е годы Нобелевский фонд считал, что его «не уместно цитировать». Вот что писал Альфред Нобель в 1889 году (без купюр):
Мой покойный брат имел обыкновение говорить, что он состоит в родстве лишь с теми, кто ему нравится. Не заходя так далеко, я хотел бы подчеркнуть, что родство без должного доверия – величина вымышленная и формальная.
Мое знакомство с покойным братом было довольно поверхностным. Я вынужден – вероятно, к стыду своему – признать, что он был мне более чужд, чем большинство тех, с кем я общался. Из данного признания вы можете заключить, что только лишь щедрость с моей стороны заставила меня приносить бесчисленные жертвы и ставить самого себя в затруднительное положение ради спасения его и его более чем шаткой компании. Белиамин [другой директор нефтяной компании] оценил мои убытки в 1,5 млн рублей, и, если все суммировать, он не сильно ошибся.
Если бы ответом мне на это была только неблагодарность, я счел бы это естественным и мог лишь радоваться постоянству законов природы; но то, что я за это получил, оказалось куда хуже, чем просто неблагодарность, были предприняты нападки на мои права, о которых я вряд ли решусь упомянуть из страха, что мне не поверят. Все это прощено и забыто, насколько возможно, ибо для памяти, в отличие от грифельной доски, не существует губки. Но впечатление осталось, и оно принуждает меня сократить до минимума какие бы то ни было дела с родственниками.
По причине такого убеждения мне было бы сложно, даже если бы время мне это позволило и моих скромных способностей хватило, помочь моим в высшей степени симпатичным и во всем вызывающим доверие племянникам. Всякого рода деловые отношения с родственниками представляются мне зерном, из которого произрастают лишь вечные неприятности…55
Альфред знал: Эмануэль жалуется на то, что он не всегда готов протянуть руку помощи, когда обстоятельства того требуют. Однако имелись веские причины, почему он пока отказывал в ответ на все просьбы. Ему самому нужно было определиться.
Тем не менее его теплые чувства к петербургским племянникам не изменились. И они были взаимными. Из Парижа Альфред следил за тем, как самоотверженно трудится Эмануэль, и со временем эффективность племянника все больше ему импонировала. Продажи удваивались, прибыль росла, а в ноябре 1889 года Русский национальный банк решил, что имя Эмануэля Нобеля весит при выдаче кредита не меньше, чем весило когда-то имя Людвига Нобеля. Это было потрясающее признание (которое к тому же высвободило в конце концов отданный в залог капитал дядюшки Альфреда).
Альфред гордился Эмануэлем как отец сыном. Действия Национального банка «свидетельствуют и о том доверии, которое оказано компании, но еще более о доверии, которое оказано Тебе. Ты вел свой корабль среди трудностей как настоящий мужчина и, как говорится, à tout seigneur tout honneur»[53], – писал он Эмануэлю56.
В глубине души сам он испытывал такое же доверие. Альфред никогда не бросил бы нефтяную компанию. И он никогда не переставал думать об Эмануэле и его многочисленных братьях-сестрах, как и их кузенах, детях Роберта. Они оставались самыми дорогими его сердцу людьми.
Альфред Нобель ощущал себя преданным, непонятым, разочарованным и нелюбимым. Нападки в прессе в связи с итальянской пороховой сделкой больно ударили по нему, а гармония, ненадолго возникшая в отношениях между ним и Софи Хесс, оказалась мимолетной. Ее радость по поводу нового жилья продолжалась недолго. Вскоре она снова начала дуться и пожелала себе что-нибудь покрасивее, а Альфред выходил из себя от того, что он называл ее «дворцовыми замашками». «Как будет выглядеть такое несамостоятельное, бездарное, лишь поверхностно воспитанное существо на фоне дворца? <…> Маленьким птичкам место в маленьких клетках», – гневно писал он в одном из писем. «Нетрудно было бы скупить хоть весь свет, если бы только за это не надо было платить». Вместо этого Софи следовало бы поучиться той простоте, которую он выбрал своей путеводной звездой. «Поверь мне, если ты не можешь быть счастлива в простых условиях, тебе это не удастся и в роскошных хоромах».
Он не стеснялся даже припомнить ей ее еврейское происхождение. «Сыны Израилевы обладают многими хорошими качествами, которые я всегда признаю, но среди корыстных и бесстыдных они самые корыстные и бесстыдные». Это случалось нечасто, но в последующие годы антисемитские нотки то и дело звучат во время вспышек ярости Альфреда. «Сыны Израилевы никогда ничего не делают по доброте, только из корысти и чванства», – мог он написать Софи в минуту возмущения. Неужели она и вправду думала, что он намерен «содержать большой еврейский приход и к тому же сборище юнцов?»57.
Альфред Нобель не был одинок в употреблении в повседневно жизни таких выражений, как «еврейская рента» и «еврейские банкиры».
Был ли просвещенный Альфред Нобель антисемитом? Этим вопросом приходится заняться, поскольку в его письмах встречается ряд высказываний, в первую очередь в переписке между братьями, по поводу которых я усомнилась, стоит ли их цитировать в книге. Сюда относятся многочисленные выпады Людвига-старшего в отношении «евреев» Ротшильдов в нефтяной промышленности или, например, письмо Роберта сыну Яльмару в 1886 году: «Чем ближе я узнаю евреев, тем дальше от них хочется держаться; не зря их считают паразитами». Сюда же относится и манера Альфреда раз за разом отвергать Софи как носительницу недостойных «израильских» качеств. Мне удалось также обнаружить письмо, в котором Альфред пишет, что Господь Бог, пожалуй, «полюбил евреев», потому что они «ближе к животным». Пусть он и добавил: «Мнение, возможно, и не совсем мое, но я пишу это, чтобы порадовать сердце Роберта, недолюбливающего жидов»58.
Антисемитских маркеров не так и много. Хотя я и просмотрела бóльшую часть из десятков тысяч сохранившихся копий писем Альфреда, таковых я обнаружила чуть больше двадцати. Даже и одного было бы достаточно, но как теперь все это интерпретировать?
Я звоню доценту Уппсальского университета историку Ларсу Андерссону, написавшему диссертацию по антисемитским стереотипам той эпохи. Когда я зачитываю ему цитаты, Ларс Андерссон не сильно удивляется. Он объясняет, что антисемитские высказывания, от которых нас передергивает сегодня, например, когда они исходят от братьев Нобель, в 1890-х годах не воспринимались так остро.
«Это считалось частью нормы. Существовал своего рода салонный антисемитизм, когда говорили много всякого-разного, и это не считалось зазорным. Даже либералы и социал-демократы порой выдавали грубые антисемитские комментарии, да, до самых 1920-х. И только когда начал широко распространяться нацизм, это стало неприемлемым».
По словам Ларса Андерссона, ведущие евреи того времени предпочитали молчать и страдать втихомолку. Им случалось даже получать письма от друзей и коллег с антисемитскими комментариями, что не считалось странным и не рассматривалось как основание для разрыва отношений.
«Конечно же сейчас нам кажется совершенно немыслимым, что столь многие выдающиеся личности того времени, столь оригинально и независимо мыслящие в других вопросах, вели себя так невероятно банально и непродуманно при выборе образа врага».
Только что Альфреду выпало сомнительное удовольствие познакомиться еще с одним любовником Софи. В память о предыдущем он назвал его Хебентанц № 2. На этот раз Софи во всем созналась. Письменно. Альфред пришел в ярость. «Зачем же Ты опять используешь глупую банальную ложь, чтобы все объяснить мне, тому, кто так добр ко всем. Я не упрекаю Тебя ни в чем более, кроме этой глупейшей лжи и что Ты с дьявольским усердием стремишься сделать меня посмешищем для всего света». То, что она к тому же представила любовника Альфреду, «свидетельствует о такой низости, что я порой начинаю сожалеть о том, что сделал для Тебя»59.