Ingini – Абсолютный Ноль (страница 2)
Он кивнул в сторону угла, где трое мужчин в строгой гражданской одежде без опознавательных знаков тихо о чем-то совещались. Их жесты были скупыми, взгляды – быстрыми, оценивающими, скользившими по толпе, а не по лицам. Аналитики из внутренней безопасности «Щита». Или, возможно, аудиторы из Совета.
Они не пили. Они работали. Их присутствие на такой вечеринке было частью работы – оценка лояльности, поиск слабых мест, фиксация неформальных альянсов. Одни из тех семнадцати генномодифицированных, что и она сама.
– Видела, – сказала Эйра. – Они уже отсканировали всех на предмет отклонений.
Леон усмехнулся, приняв это за профессиональную браваду. Он знал о ее классификации. Не «дар», конечно. Официально – «лицо с когнитивной аномалией Psi-Theta, подконтрольное отделу адаптации “Светильника“». Полезный инструмент для кадрового профилирования и выявления «неустойчивых элементов».
Он видел в ней не человека, а устройство с уникальной функцией, вроде портативного детектора аномалий. И пытался это устройство использовать, обходя формальные процедуры.
– Всегда восхищалась твоей уверенностью. Ладно, не буду мешать твоему сканированию. Зайди потом, обсудим возможный контракт с администрацией Сектора-12. Им нужен совет по кадровым перестановкам после инцидента с утечкой данных.
Он ушел, растворившись в толпе. Его шаблон замигал на ее внутреннем радаре – «Сделка заключена», «Перехожу к следующей цели».
Предсказуемо. Все было предсказуемо.
Даже его намек на «инцидент» – стандартный прием, чтобы подчеркнуть важность и срочность. Инциденты случались часто. Сбой в фильтрах, вспышка агрессии у кого-то из «Ресурсов», попытка несанкционированной связи с другим Анклавом. Система давала трещины, и такие, как Леон, латали их связями и сделками, укрепляя свою позицию.
Эйра сделала глоток. Сладость была приторной, химической. Еще один слой фальши в этом вечере, устроенном в одном из немногих мест, где разрешалось тратить энергию на немедицинское освещение и кондиционирование воздуха.
Она закрыла глаза на секунду, пытаясь заглушить внешний шум. Но он лез внутрь, превращаясь в текст, в протоколы, в сводки. Обрывки диалогов всплывали в сознании, уже очищенные от эмоций, разложенные на составляющие.
«…квоты на энергию для неприоритетных секторов снова урежут… Совет принял…»
«…новый штамм плесени в гидропонных блоках севера… “Светильник” ищет добровольцев для тестов…»
«…потери в патруле “Щита”… три единицы… нестабильная зона у Старого Тоннеля…»
«…продвижение по службе зависит от отчета по аномалии «Кривая береза»… данные нужны к четвергу…»
Слова. Всего лишь слова. Но за каждым стоял страх. Страх потерять статус, скатиться в «Исполнители» или, того хуже, в «Ресурсы». Страх лишиться пайка, доступа к чистому воздуху, медицинскому куполу. Страх быть признанным бесполезным и отправленным на периферию, ближе к стенам, за которыми шелестела мутировавшая листва и таились вещи, о которых не говорили в открытую. Этот страх был клеем, который держал всю конструкцию Анклава. И все здесь, в этом лофте, дышали им, не осознавая. Для них это был просто воздух.
Она открыла глаза. Ей нужно было уйти. Сейчас. Протокол вежливости требовал найти хозяина – вероятно, старшего научного сотрудника из «Светильника», который организовал этот прием для укрепления межфракционных связей, – поблагодарить, обменяться парой ритуальных фраз о пользе сотрудничества.
Но ее терпение лопнуло. Шум достиг критической массы. Он больше не структурировался, а превращался в белый гул, в котором мелькали только обрывки шаблонов, как всплывающие ошибки в системе жизнеобеспечения.
Она поставила бокал на подоконник. Резкое движение, почти сбой. Стекло звонко стукнуло о бетон. Несколько голов повернулось в ее сторону. Взгляды – быстрые, оценивающие. Шаблон «Наблюдатель» сработал у нескольких гостей одновременно, в том числе у одного из «серой троицы». Они зафиксировали ее отклонение от сценария. Неписаного, но оттого не менее обязательного. Уход раньше времени – признак либо высокого статуса (которого у нее не было), либо асоциальности (что было опасно).
Эйра не стала ничего объяснять. Она повернулась и направилась к выходу, минуя бар, группы, столы с едой. Ее шаги по полированному полу звучали слишком громко в ее собственных ушах, нарушая мягкий гул бесед. Кто-то – женщина с шаблоном «Социализатор» – попыталась ее окликнуть, сделать вид, что заинтересована: «Эйра, ты уже уходишь?».
Эйра не отреагировала, не замедлила шаг. Ее сознание уже было там, за пределами этой комнаты, в холодном, стерильном коридоре служебного блока, в лифте с монотонным гулом, в тишине ее собственных четырех стен, за которые она платила часами работы на Систему.
Дверь лофта закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком, отсекая поток света, тепла и человеческого звука. Тишина в лифтовом холле была почти физической. Воздух пах озоном и антисептиком – стандартная смесь для общественных зон. Гул механизмов лифта, подъезжавшего на ее вызов, был монотонным, предсказуемым. Неживым. Она вошла внутрь, прислонилась к стенке, чувствуя, как напряжение медленно отступает, оставляя после себя пустоту и усталость, более глубокую, чем физическая.
Лифт спускался. На панели мигали цифры, обозначающие уровни: Жилой сектор G, Служебные помещения F, Архивный блок E… Она смотрела на них, мысленно повторяя последовательность. Простой, чистый ряд данных. Без подтекста. Без страха. Без необходимости что-то считывать, анализировать, предсказывать.
Дверь открылась на уровне ее жилого сектора. Здесь было еще тише. Длинный коридор с одинаковыми дверьми, освещенный тусклыми лампами дневного света. Никого. Люди либо на своих рабочих местах, либо на таких же, как та, вечеринках, либо уже в своих капсулах, отдыхая перед следующим циклом. Она шла, ее шаги отдавались эхом по бетонному полу. Здесь, в этой казенной, функциональной тишине, она снова могла думать. Вернее, не думать. Просто быть. Без необходимости быть инструментом, аномалией, винтиком.
Она добралась до своей двери, приложила ладонь к сканеру. Механизм жужжал, сверяя отпечаток с базой. Доступ разрешен. Замок щелкнул. Стандартный звук. Стандартная процедура.
Войдя внутрь, она не стала включать основной свет. Тусклое аварийное освещение, обязательное по нормам безопасности, очерчивало контуры комнаты: функциональная койка, встроенный шкаф, стол с терминалом для служебных сообщений, стеллаж с дюжиной уцелевших бумажных книг (привилегия, выданная за «особые заслуги»), дверь в санузел-капсулу. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы создавать шум, требовать внимания, иметь историю. Идеальная клетка для полезного животного.
Она села в единственное кресло у узкого окна, снова глядя на огни Анклава. Теперь, с расстояния, они казались упорядоченными, почти красивыми. Системой, работающей без сбоев. Каждый огонек – жизнь, функция, кирпичик в стене против внешнего хаоса. Стена, возведенная на обломках того, что называли миром.
Но внутри, в тишине ее комнаты, в тишине ее собственного черепа, где только что стих гул отсканированных шаблонов, один вопрос звучал громче любого смеха или звона бокалов. Вопрос, на который не было прописанного в протоколах ответа, который не был ничьим шаблоном.
Что, если за всеми этими протоколами, страхами, рангами и квотами, за этой идеальной, отчаянной машиной выживания не было ничего? Ничего, кроме той же пустоты, что смотрела на тебя из-за стекла темной ночью из Диких Земель? Пустоты, которая ждала не за стенами, а внутри, ожидая, когда ты сама станешь достаточно тихой, чтобы наконец ее услышать.
Эйра закрыла глаза, откинув голову на спинку кресла. Внутри все еще стоял гул. Но теперь это был гул собственной ненужности в этом отлаженном механизме. И с этим гулом она не знала, что делать. Он был тише вечеринки, но от этого лишь невыносимее.
Глава 2. Писатель-призрак.
Как бы не было плохо, ей всё равно нужно было работать.
Кабинет сенатора Анклава-7 располагался в административном шпиле, в самом сердце Купола. За окном – не ночная панорама, а дневная: серая, подернутая дымкой из фильтров, имитация неба. Искусственное солнце светило с нужного угла, отбрасывая резкие тени от массивной мебели из полированного черного дерева. Не настоящего, конечно. Синтезированного композита, но качество имитации было безупречным. Как и всё здесь.
Сенатор Гай Стоктон сидел за столом, который был больше похож на командный центр. На столе не было ничего лишнего – терминал, блок для физических документов с кодированным замком, стакан с водой. Сам он – мужчина за шестьдесят, с лицом, на котором дисциплина «Щита» боролась с дряблостью долгих лет за столом. Его форма – темно-синий костюм с серебристым шевроном Совета на лацкане – сидела безукоризненно. Но его поза, едва уловимое напряжение в плечах, скорость моргания – всё это было текстом, и Эйра читала его с первой секунды.
Глубинный страх – не внешняя угроза, не аномалии. Страх стать нерелевантным. Страх, что его полезность исчерпана. Страх перед молодыми, голодными, теми, кто из «Светильника» с холодными глазами и новыми алгоритмами, или из «Щита» с боевыми шрамами и реальным, небумажным авторитетом. Он был продуктом старой системы, системы первых лет после Крахта, когда главным было удержать хоть что-то. Теперь мир Анклавов становился сложнее, и его методы, его легенда, трещали по швам.