Ингер Фриманссон – Тень в воде (страница 14)
– Мы были вынуждены оставить его там и уехать.
Когда они с большим трудом добрались до населенной местности, их ждала еще одна катастрофа. Чтобы Жюстина не чувствовала себя одинокой, ее поселили вместе с молодой шведкой из группы. Ее звали Мартина, она была фотографом и дочерью известного пианиста Матса X. Андерссона. Натан поручил Мартине сделать буклет о его фирме. И уже в первый день в номер пробрался грабитель и зарезал Мартину.
– Моим ножом. Парангом, – шептала Жюстина, уткнувшись лицом в пуловер Ханс-Петера. – Он взял мой паранг и зарезал ее. Я виновата, что он это сделал? Надо было избавиться от ножа? Да, надо было, ведь я больше не собиралась в джунгли, зачем мне паранг… нож для джунглей… я знала это… мне его подарил Натан, и я помню, что подумала тогда, что дарить острое – к беде.
Она стонала и плакала, ее побелевшие пальцы были холодны как лед. Ханс-Петер, обняв ее, баюкал, точно дитя.
– Ну конечно, ты не виновата и сама это понимаешь, ну зачем изводить себя такими мыслями.
Жюстина принимала душ, когда произошло убийство. Шок парализовал ее. Ханс-Петер догадывался, что с ней не слишком бережно обращались после убийства. Местные полицейские учинили жесткий допрос в комнате с решетками на окнах. Вел допрос худой человек с пронизывающим взглядом и лицом в оспинах.
От мысли, через что пришлось пройти Жюстине, Ханс-Петер ощутил гнев. Ей требовалась помощь психологов, люди с мягкими приветливыми голосами должны были помочь ей выговориться, выплеснуть свои переживания. Но такой ерундой в стране вроде Малайзии, конечно, не занимаются.
Потрясение сказалось на ее психике, надломило. И пусть уже прошли годы, Жюстине до сих пор снились кошмары.
Альфонс Доде. Ханс-Петер взял книгу, проглядел текст на задней стороне суперобложки, где рассказывалось о писателе. Он всегда делал так, чтобы познакомиться с классиком, представить, как он жил, каким был. Доде казался вполне преуспевшим человеком. Его книги печатали большими тиражами. Он был счастливо женат и со временем обрел немалое состояние. Но грех не остается безнаказанным: в молодости Доде был не слишком целомудрен и подхватил сифилис, который со временем набрал силу и усадил писателя в инвалидное кресло, а после и вовсе лишил жизни. Он умер в возрасте 57 лет, посреди обеденной трапезы.
Всего на несколько лет старше меня, подумал Ханс-Петер.
Этим вечером ему не хотелось читать. Слишком много мыслей теснилось в голове. Тревога об Ульфе и о будущем. Ариадна. Жюстина.
Не успел он произнести про себя имя Жюстины, как она позвонила. Голос звучал хрипло, был каким-то далеким, надтреснутым.
– Ты исчез, – произнесла она.
Ханс-Петер вспомнил, что забыл оставить Жюстине сообщение о том, что сегодня ему пришлось выехать раньше обычного.
– Ой, прости, пришлось по-быстрому уехать, я так спешил.
– Почему?
– Кое-что произошло, расскажу, когда приеду домой.
– Но, Ханс-Петер, если ты так спешил, то мог бы поехать на машине.
– Конечно, мог. Но не поехал.
Жюстина помолчала.
– Когда ты вернешься? – спросила она наконец.
– Завтра утром, как только уедут постояльцы. Как обычно, ты же знаешь.
Он слышал ее дыхание в телефонной трубке.
– Я люблю тебя, – сказал он.
Она не ответила.
– Жюстина!
– Мне страшно, – выдохнула она.
– Послушай, тебе нечего бояться. Все, что было, давно прошло!
– Да.
– Вот и хорошо. Тебе надо двигаться дальше, мы же столько раз говорили об этом. Ты сильная, взрослая, ничто не может тебя испугать.
– А птица?.. – прошептала она.
– Что – птица?
– Она странно себя ведет.
– Как это – странно?
– Летает беспрерывно, не находит себе места.
– Может, заболела? Съела что-нибудь не то.
– Нет, кажется, она боится. Как будто там что-то есть…
– Ложись спать, милая. Уже поздно. Я приеду, как только освобожусь.
Жюстина молчала, Ханс-Петер услышал, как она сглатывает.
– Хочешь приехать сюда? – спросил он. – Садись в машину и приезжай, поспим вместе на кушетке.
– Нет, Ханс-Петер. Птица… я не могу оставить ее одну.
Глава 19
Некоторые воспоминания не стираются со временем. Бочка с водой на кладбище Хэссельбю была таким воспоминанием.
Саму игру придумала не Йилл, она никогда не была такой изобретательной, как Берит, больше поддакивала, следуя за подругой хвостиком. Но может быть, в тот день именно она предложила отправиться на кладбище. Смутно, с трудом припоминая, она все же заставила себя признать, что это был ее план – как способ выбраться из дальвикского дома.
Сначала они были дома у Жюстины, в каменном доме у озера. Йилл не хотела туда, Берит тоже. В этом доме им чудилось что-то зловещее, от него мурашки бежали по спине до самой попы. Они не хотели заходить – казалось, что дом захватит их, сделает частью обитавшего там кошмара.
В доме умерла мама Жюстины. Просто упала на пол и умерла. В ее мозгу лопнул сосуд, наполнив кровью череп. Кровь потекла наружу через глаза и нос, уши и рот. Такая картина являлась Йилл по ночам, в кошмарах, и, крича от ужаса, она кидалась к маме, утыкалась в пропахшую потом ночную рубашку, а все из-за Жюстины. Могла бы и не тащить их в свой дом.
Она подкупала нас, вот почему она всегда оказывалась слабее. Мы учились в одном классе, мы с Берит нашли друг друга с первого взгляда, сошлись, срослись, как умеют только маленькие девочки, стали одним человеком. А Жюстина постоянно вклинивалась между нами. Так вспоминается это теперь. Никто не хотел играть с ней, с самого первого дня она была изгоем, который есть в каждом коллективе, большом и маленьком, детском и взрослом. Словно любой группе нужен козел отпущения.
Что же такое было в Жюстине, почему ее отторгали? На этот вопрос сложно ответить. Может быть, имя? Жю-юс-стин-на. Чудное иностранное имя. Но в классе были и другие дети со странными именами, пусть в их районе проживало совсем мало иммигрантов. Одну девочку из Венгрии звали Кинга. И ее принимали без вопросов. В параллельном классе учились финские близнецы Юсси и Кари. Несмотря на акцент, они вошли в костяк класса.
Может быть, дело в ее умершей маме? Но почему же ее тогда, наоборот, не взяли под защиту? Бедная сирота, навроде Белоснежки или Золушки. Но нет, дети мыслят не так, как ожидают взрослые. У нее ведь была новая мама. К тому же очень красивая. И жутко богатый папа. Ему принадлежал весь концерн «Санди», все фабрики, не только в Швеции, но и за границей. Жюстина набивала школьный ранец конфетами: «Дам коробку, если разрешишь играть с тобой». Прямо в лоб. Без церемоний. Она пыталась купить друзей. Конфеты буквально сыпались из нее. Иногда она прятала коробочки с пастилками, заставляя нас искать, ползать, унижаться.
А в остальном она была как мы. Только худее. Тощая и костлявая, уколоться можно. Если дотронуться. Но трогать ее не особо хотелось. Во всяком случае, с добрыми намерениями.
Бочка с водой… я помню тот день, он вдруг всплыл перед глазами. Стояла осень, учебный год начался несколько недель назад. Жюстина привела нас к себе домой. Мы сопротивлялись, даже ударили ее несколько раз, в живот и по щекам: «Оставь нас в покое!» – но она будто не чувствовала ударов. Наконец мы сдались и пошли с нею. Наверное, нам хотелось конфет. Что правда, то правда. Какие дети не любят конфеты?
Сначала мы прятались в кустах: Жюстина хотела убедиться, что новой мамы нет дома.
Ее звали Флора, она носила костюмы и блестящие чулки. Нам она казалась очень красивой. У нее была такая чудесная одежда, как в журнале «Мир женщины». Она села в машину, которая ждала ее у дома. Пахло выхлопными газами и духами. Как только автомобиль отъехал, Жюстина подошла к двери и отперла ее.
– Пошли! – приказала она, внезапно превратившись в сильнейшую из нас.
Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я умирала от страха. Ведь все случилось именно там, на втором этаже. Жюстина показала нам место, где ее мертвая мама лежала на полу. Жюстине тогда было четыре года, она все видела. Солнце светило на паркет. В ту минуту было трудно представить себе Жюстинину маму с пустыми глазами и кровь вокруг, но эти детали стали являться мне позже, ночами. Несколько месяцев подряд.
Я стояла на залитом солнцем паркете, в доме было тепло. И все же я мерзла.
– Пойдем, – прошептала я, вернее, заныла. – Пойдем, Берит, я хочу домой. Мы скоро ужинать будем, пойдем домой.
Берит не слушала. Она ступала мягким, хитрым зверьком, кралась по коврам: «Так где у тебя пастилки? Ты обещала пастилки, где они?»
Мне не терпелось выбраться из дома, паника нарастала, но Жюстина и не думала отпускать нас.
– Вот, – сказала она, приведя нас в свою комнату, где под кроватью хранился целый ящик пастилок.
Мы могли взять сколько угодно. Я запихнула несколько коробок в карманы – кажется, медовые и фруктовые, они нравились мне больше всего.
– Пойдем теперь домой. Мама будет беспокоиться.
Нет, она тянула нас за собой, она держала Берит за куртку, не отпуская. Я помню ее обкусанные ногти, заусенцы.
– Я покажу вам одну вещь в подвале!