Ингер Фриманссон – Крысоловка (страница 44)

Ингрид

Она встала прямо под люком, протянула руку к тонкому прямоугольнику света. Не дотянуться, ни единого шанса. Высоко, слишком высоко. Нужно на что-то забраться. Кровать? Все равно низко. А вот столик подойдет. А тут и стул ведь есть.

Решила попробовать со столом, стоявшим у кровати, – круглый, небольшой, обычный журнальный столик. Он оказался удивительно тяжелым. Пальцы ощупывали столешницу. Какая гладкая. Мрамор? Вряд ли, тогда бы его и с места не сдвинула. Стекло? А выдержит ли ее стекло? Вес взрослой, основательной женщины? Или она рухнет на осколки, один из которых рассечет ей артерию?

Нет. Столешница явно прочная, выдержит, если забраться осторожно. Но вот ножки шаткие. «Алюминиевые», – подумала она. Попробовала сесть на столик Он чуть пошатнулся, но выстоял. Подтянула ноги, встала на колени. Подождала, восстанавливая дыхание. Вслушиваясь. Не забывать, не забывать вслушиваться. Вдруг Роза вернется домой! От одной этой мысли накатила слабость.

«Прекрати. – Она стиснула зубы. – Это твой шанс, твое сражение. Сосредоточься на том, что нужно сделать». Следующая мысль: «Титус. Это все ради тебя. Я знаю, ты меня ждешь, знаю, что ты напуган. Я не сбежала, милый мой, родной Титус… Ты же помнишь, что на меня можно положиться. Любимый, держись, живи, не умирай, я докажу тебе. Я справлюсь, я сильная. Я иду к тебе».

Начала распрямляться. Медленно-медленно. Сперва не получилось. Слишком неустойчиво, слишком нервничает. Ноги дрожали так, что столик ходил ходуном. Пришлось вновь опуститься на колени, вцепиться рукой в край столешницы. Заставила себя дышать ритмично, расслабиться, успокоиться. Надо собрать все силы и придать вялому тяжелому телу вертикальное положение.

Замерла, долго не двигалась. В кровь поступало недостаточно кислорода, и мышцы с каждым мигом слабели.

Так, сперва одну ногу, затем другую. Она тряслась, ее шатало из стороны в сторону. Села на корточки, медленно приподняла зад, распрямилась – осторожно, позвонок за позвонком. Ноги были как тесто. Вытянула шею, качнулась и замерла. Спина была мокрая от пота. Заставила себя сильно, глубоко вдохнуть. Обрела равновесие.

До чего же высоким оказался этот низенький столик! В этой тьме все непонятно, все иное. При свете она просто задрала бы ногу да вскочила на него.

А сейчас она точно у края пропасти.

Роза

У дома на Тулегатан был изящный фронтон. Дом располагался напротив Северного лицея, она видела, как в аудиториях мельтешат студенты.

Дом Титуса.

Здесь он жил и здесь уже не будет жить. Постояла, повторяя это про себя. Пересчитала симметричные окна, получилось тридцать четыре. На крыше – черные своды, прикрывающие чердачные окна.

Значит, сюда они переехали, здесь свили гнездышко. Титус и его прошмандовка… Хм! Она освоила язык девочек. Нужно взять себя в руки, всерьез взять себя в руки. Хотя как тут не выругаться. По-другому ведь и не скажешь. Прошмандовка, сучка! Вот и всё.

Интересно, какая квартира их? Наверное, вот та мансарда под самой крышей? Оторваться от земли… Нет, на Титуса непохоже.

Пересекла улицу, подошла к дверям. Потянула за ручку. Как и подозревала, заперто. Ключи Ингрид она положила в сумку, – ключи на колечке с маленьким брелоком-сердечком. С ходу подобрала правильный. Щелкнул, открываясь, замок.

Чистый, ухоженный подъезд. Ни малейших следов граффити или мусора. Ни одной бумажки, подхваченной сквозняком. Толстая красная дорожка привела к лифту. Прошлась по ковру, точно почетный гость.

На левой стене – список жильцов-собственников. Нашла имя. Второй этаж Брун-Андерссон. В груди кольнуло. Но слез больше не будет, осталась лишь холодная решимость. Быстро, через ступеньку, взбежала по лестнице.

Дверь заперта на два замка – простенький английский и дорогой, семицилиндровый.

Руки дрожали. Неуклюже вставила один ключ, второй. Дверь скрипнула. Нужно смазать петли. Она-то следит за такими вещами.

Ступила в пустой холл. Никакой разбросанной одежды, все убрано в высокие зеркальные шкафы, вытянувшиеся вдоль стены. Увидела в зеркале себя. Худая, чуть сгорбленная, лицо напряженное. Даже немного мужиковатая. Внезапно и одежда, и сама она показались старомодными. На пиджаке вдруг заметила пятно. И Франка Исакссон наверняка заметила. Глаз у нее беспощадный. Теперь растрезвонит всем.

Роза Врун опустилась. Покатилась вниз по наклонной.

Выпрямила спину, расправила плечи. Шагнула к зеркалу. В глазах какое-то новое, незнакомое выражение. По телу пробежали мурашки.

«Вперед! – велела она себе. – Хватит мяться!»

Его дом. Но он уже никогда не переступит этот порог. Не шагнет на сливового цвета коврик возле двери, не повесит свое пальто к ее вещам. Роза отвела зеркальную створку и увидела его старую куртку-пилот, которую она когда-то носила, горчичного цвета пальто Ингрид, ветровки, пиджаки и пальто. Она вытащила куртку-пилот. Вешалка полетела на пол. Стоя перед зеркалом, накинула на себя черную кожаную куртку Титуса, сунула руки в карманы. Пальцы наткнулись на что-то круглое, шершавое. Каштан. Это она положила его туда сто лет назад. Тогда каштан был гладкий, блестящий. Она радовалась тогда. Радовалась жизни.

Прямо в куртке прошла дальше в квартиру. Столько воздуха, повсюду чистота. Не то что у нее дома. Здесь так много места. Зачем людям такие хоромы? Она не узнавала ничего из вещей. Все здесь, должно быть, новое или же принадлежало Ингрид.

В гостиной огромная печь, отделанная зелеными изразцами. Стены молочного цвета, пол сияет, как в бальном зале. В углу пальма в горшке. Окна выходят на детскую площадку, но никакого шума, даже гул машин не пробивается сквозь тройные стеклопакеты. Мебели совсем немного. У окна – зеленоватый диван с кучей ярких подушек На столе – блюдо с подсвечником и ваза с затейливо изогнутой веткой. «Гамамелис», – подумала она. Не комната, а картинка из каталога интерьеров.

Дальше – столовая. Длинный стол, покрытый белой льняной скатертью, два серебряных подсвечника и керамическое блюдо с виноградом. Ягоды уже сморщились. Когда приблизилась, над блюдом взлетело облачко мошек. И снова изразцовая печь, простая, белая, с зелеными вставками. Дров нигде не видно. Может, все эти печи не пригодны для отопления? Может, это декорации?

Так вот где он устраивал свои званые вечера для коллег и авторов. Ингрид хозяйкой хлопотала вокруг – Роза будто воочию это увидела. Из груди вырвалось рычание, охватило желание расколошматить тут все, разнести в щепки.

Это желание усилилось, когда Роза очутилась в спальне. Пол простирался перед ней безбрежным морем. Далеко-далеко стояла двуспальная кровать; она отметила, что заправили ее небрежно, наспех. Покрывало касается пола, подушки лежат как попало. Изразцовая печь в спальне превосходила прочие – встроенное зеркало в золоченой оправе и небольшие медные дверцы. Из спальни можно было попасть на балкон. Открыла дверь, шагнула. У стены – два складных кресла, пыльный столик. В углу – поникшее растение в плетеном горшке. Роза коснулась перил, на пальцах остался след. Вытерла о стену.

Вернулась в комнату, упала на кровать. От неожиданности икнула: водяной матрас! Никогда на таком не лежала. Вжималась в матрас всем телом, крутилась, слушая плеск под собой. С какой стороны спал Титус? Вероятно, слева, у балкона. Отдернула покрывало. Простыни мятые, несвежие. Подняла подушку, увидела уголок ткани – шелк цвета сливок.

Неуклюже перевернулась на спину, натянула на себя покрывало. Медленно расстегнула брючную молнию. Затаила дыхание. Почти стыдливо сунула указательный палец в брюки, палец коснулся живота, заскользил ниже. Подобными вещами она перестала заниматься давным-давно. Даже думать о них забыла. А тут все вернулось, навалилось набухающей тяжестью, прихлынуло пульсирующей, стучащей в висках влагой. Она задвигала пальцем быстрей, провела по бедрам, ниже, к пояснице, вжалась головой в подушку, в его подушку, в ямку, оставленную его головой, – и понеслась с вершины вниз, в бурлящую пену.

Долго лежала на кровати, губы горели. Кровь струилась по телу, бурлила в венах. Она лежала в постели Титуса, взгляд ее скользил по дому напротив окна. На балконе третьего этажа курил человек. Он смотрел прямо на нее, но лицо его было бесстрастно. Она встретилась с ним взглядом, спокойно. По перилам шел черный кот. Человек почесал кота за ушами, загасил сигарету.

В ней нарастал какой-то звук. Мелодия. Очень простая, два тона вверх, два тона вниз. Детская песенка про улитку. Томас разучивал ее на блок-флейте, когда пытался освоить инструмент. Вскоре стало ясно, что флейта ему мало подходит. Закончилось все тем, что он разобрал ее на части.

Слов Роза не помнила, но мелодия засела в памяти. И вот она всплывала в ней, повторялась. Роза встала с колышащейся кровати, и мелодия вырвалась наружу. Человек напротив уже исчез. Кот – тоже.

Она открыла гардероб, выдвинула ящике шелковым бельем. Бюстгальтеры и трусики, чулки и подвязки. Ну конечно. Точно такие же роскошные подарки, как и для нее. Кружево черно-лилового бюстгальтера. Приложила к себе. Огромные чашечки. Прочитала этикетку. 85G. Машинально сунула бюстгальтер к себе в сумку, зачерпнула целую охапку трусиков, отправила следом.

А который час? Около половины третьего. Гинеколог уже заждался Ингрид. Выглядывает в приемную, посматривает на часы. Не суждено ему сегодня раздвигать ее толстые ляжки. А счет он все равно может ей отправить – за напрасно потраченное время.