Ингер Фриманссон – Доброй ночи, любовь моя (страница 3)

«У нас другие отношения», – думал он, убежденный, что и она придерживается того же мнения.

Но она не придерживалась. И однажды в субботу вечером, практически на четвертую годовщину их свадьбы, она заявила, что хочет развестись.

– Я встретила другого, – сказала она и нервно затеребила мочку уха, чуточку отклонившись назад, словно ждала удара.

Он остался совершенно спокоен.

– Мы с Бернтом подходим друг другу. Совсем по-другому, чем мы с тобой. Честно сказать, у нас с тобой и всегда-то было не так много общего. Ничего, кроме литературы. А одной литературой не проживешь.

На него опустилась печаль, легкая и трепещущая, опустилась и улетела.

Жена дотронулась до него, ее маленькая холодная рука коснулась его затылка. Кадык у него ходил ходуном.

– Ты – хороший, – прошептала она. – Это не твоя вина, ничего такого... но мы почти никогда не видимся, а Бернт и я, мы...

Ханс-Петер кивнул.

– Прости меня, скажи, что ты меня прощаешь.

Она заплакала, слезы проложили дорожки на щеках, задерживались на подбородке, а потом падали на грудь и впитывались в свитер. Красный, с блестками.

– Ты не сделала ничего такого, за что следовало бы прощать, – пробормотал он.

Она шмыгнула.

– Так ты на меня не сердишься?

– Я скорее разочарован. Из-за того, что у нас не получилось.

– Может, нужно немного больше... топлива?

– Может, и так.

Уже на следующий день она съехала. Взяла только самое необходимое и перебралась к Бернту. На неделе она прикатила на грузовичке, взятом напрокат на бензоколонке. Это его удивило: она же терпеть не могла водить машину.

Он помог ей вынести вещи. Ему осталась большая часть мебели и домашней утвари. Жилище Бернта было полностью обустроено. Он жил в таунхаусе на улице Блумстеркунг.

– Может, кофе? – спросил он, когда они закончили грузить вещи.

На самом деле кофе ему не хотелось, на самом деле ему хотелось, чтобы она поскорее уехала, а он остался бы один. Он и сам не понял, зачем он это сказал, слова сами собой слетели с языка.

Чуть поколебавшись, она согласилась.

Они сидели рядышком на диване, но, когда она хотела обнять его за плечи, он застыл.

Она сглотнула.

– Ты все-таки на меня стервенишься.

Он впервые услышал от нее простецкое словечко. Это так удивило его, что он расхохотался.

Много лет спустя он встретил их в Окермюнтан, нагруженных пакетами. С ними было несколько детей, она назвала их, но он тут же забыл имена.

Новый мужчина был большим и толстым, с основательным брюхом. И в тренировочных штанах.

«Сосисочное пузо», – без злости подумал Ханс-Петер.

Лив теперь коротко стригла свои вьющиеся волосы.

– Заглянул бы к нам как-нибудь на стаканчик, – предложила она.

Мужчина рядом с ней кивнул:

– Конечно. Заходи. Мы живем в районе Баклура, садись на автобус номер 119.

– Ладно, – машинально согласился он.

Лив ухватила его за рукав куртки.

– Я бы не хотела, чтобы мы совсем потерялись, – сказала она.

На лицах детей читалось нетерпение. Единственная среди них девочка враждебно рассматривала его.

– Нет, – ответил он. – Мы не потеряемся.

Иногда мать на него ворчала. Она мечтала о внуках. Прямо об этом не говорила ни разу, но могла ткнуть пальцем в фотографию какого-нибудь ребенка в газете и отпустить грустную реплику. И с удовольствием смотрела вечернюю детскую программу: спокойной ночи, малыши, тра-ля-ля, спокойной ночи.

Это выводило его из себя. Но он старался, чтобы мать не заметила.

Он встречался с разными женщинами, иногда даже знакомил их с матерью, в основном чтобы подарить ей надежду.

Он знал, что родители в нем разочарованы: ни профессии толком, ни семьи.

Он и не думал их за это порицать, напротив.

Все сложилось бы иначе, не случись того, что случилось с Маргаретой. Именно тогда он потерял вкус к жизни.

На Рождество зарядил дождь и лил больше недели. Мать изо всех сил старалась его побаловать. Она приносила ему завтрак в постель, он просыпался и слышал, как она деликатно скребется в дверь.

– Мой большой мальчик, – еле слышно шептала она и ставила поднос на тумбочку около кровати.

И ему хотелось прижаться к ней, заплакать. Но во рту у него был противный привкус, и он продолжал недвижно лежать под одеялом.

Он прожил у родителей до тридцатого декабря. Дольше не выдержал. Их дыхание, манера пережевывать пищу, звук телевизора, который вечно орал. Обоим было уже за семьдесят. И кто-то умрет первым. Неизвестно, с кем из них легче будет иметь дело под конец.

Родители были вместе с двадцати лет.

Он соскучился по своей тихой прохладной квартире, где собирался откупорить бутылочку вина, порешать кроссворд, послушать любимые пластинки: Крауса и Фрэнка Синатру.

Матери он сказал, что друзья пригласили его отпраздновать Новый год.

Только он переступил порог, как зазвонил телефон.

Знакомая дама.

Черт бы тебя подрал, подумал он. Ни за что.

– Как поживаешь? – До чего слабенький, просто детский голосок.

– Хорошо, я только что приехал.

– Ты у Челля с Биргит был?

Она их только раз видела и все же спрашивала, как про старых знакомых.

– Да.

– Я так и думала, я пыталась до тебя дозвониться.

– Вот как...

– Ханс-Петер, можно я завтра к тебе приду? Встретим вместе Новый год...

Он мог бы сказать, что работает, да не сразу сообразил.

Видно было, что она долго готовилась. Он и забыл, какая она хорошенькая, догадался, что она расстаралась ради него, внутри у него даже заскреблась совесть.

Они познакомились у общих приятелей, какое-то время затем встречались. От случая к случаю, ничего постоянного. Правда, она побывала с ним в Стувсте у его родителей.