Инга Максимовская – Оверсайз. Прятки с миллионером (страница 3)

– Нет, таких, как он на небо не пускают. Короче, что я хотела сказать, пока ты меня не перебила?

– Что ты меня любишь?

– Куда ж деваться. Кровь все-таки, хоть и разбавленная дурью. Заберу твоего облезлого уродца, буду у тебя через час, – хмыкнула бабуля. Я даже не успела спросить, откуда она знает где меня искать. В ухо понеслись долгие, похожие на стоны грешников, гудки. Точно будет, минута в минуту. Сомневаться не приходится. Она всегда находила меня, где бы я ни была. Наверное из ада бы меня достала, чтобы вынести мозг. Я скатила кофр под насыпь, сползла за ним, уселась прямо на землю и…

Короче, от мамы мне досталась не только хроническая неуклюжесть и неудачливость. Бабушка права – моя мама была сто рублей убытка. Она и погибла нелепо. Просто заснула, когда перебегала дорогу. У мамули была нарколепсия, состояние, когда человек засыпает в самых неподходящих для этого местах. Нет, я не переняла от нее восхитительную экзотическую болячку, это было бы даже для меня слишком. Но уснуть я могу где угодно и когда угодно, даже невзирая на то, что меня ищут мордовороты маньяка, и явно не для того, чтобы козинаками угостить. Я свалилась рядом с драгоценным кофром и смежила веки.

– Здесь она. Споймалась, курица, – словно гром, раздался надо мной насмешливый мужской голос. Я подскочила, как ужаленная, встала на карачки и со скоростью подстреленного зайца дезориентировано поползла, подчиняясь инстинкту самосохранения, даже не рассмотрев говорящего, который ловко подхватил меня за шкирку и поднял в воздух.

Глава 4

Интересно, сколько же я проспала? Если бы я была поэтом, то написала бы – «Солнце уже позолотило верхушки чахлых посадочных сосенок, и на редкий перелесок опустились клочковатые сумерки», и я бы может быть спела на мотив Дип Пёпл, про булки там, переулки, упоительные вечера и покатушки на жеребцах, будь певицей. И даже, возможно, сплясала бы тверк, на радость амбалу. Но, я всего лишь стригу собак и котиков. Потому просто заскулила, а потом, уж не знаю зачем, гавкнула. От неожиданности, а может от страха подцепить от меня бешенство, здоровяк разжал пальцы, и я как куль, ну пускай с конфетами, точно, с «Белочками», обвалилась к его штиблетам, вымазанным хвойной смолой.

– Цацка где, паскуда? – оскалился милый парень так, что у меня сделалось сердцебиение и под ложечкой засосало. – Не заставляй меня искать ее. Поверь, я умею быть не нежным.

– Я не знаю о чем вы, – всхлипнула я, отползая по впивающимся в задницу, проклятым иголкам. – Правда. Ну какая цацка?

– Та которую ты сперла из дома моего шефа.

– Да не брала я ничего? Ну неужели не видно, я просто кошачий стилист, а не воровка экстра-класса. Если бы это я была, давно бы со всех радаров исчезла, а не прилегла под кустом вздремнуть. Ну включи мозг.

– А я вот сейчас с тебя трусы сниму и посмотрим, как ты заговоришь, – зверски посмотрел на меня чертов наемник. Ну как я так вляпаться умудрилась? Ехала ведь милого котика стричь. – Герман Арнольдыч мне ясно определил задачи. Запретных приемов нет. Слушай, отдай бирюльку и вали на все четыре стороны, я ж не пес оборзевший. Живу по понятиям, – вдруг устало сказал парень, и даже глянул на меня почти по-человечески.

– Трусы-то зачем? Они у меня дешевые, или вы фетишисты? Да нет у меня ни бирюлек, ни цацек, отпусти, а? – размазывая сопли по лицу заскулила я.

– Извини, мася, долг зовет. – дернул кадыком мужик и двинул в мою сторону, явно не в ламбаде меня огненной закружить решил. – Отвезу тебя к Герману, пусть сам решает, что с тобой делать, но сначала…

Я уперлась спиной в шершавый ствол, и поняла – это конец. Молиться не умею, хотела зажмуриться. Но в веки словно кто-то спички вставил.

Парень вдруг замер на месте, удивленно глянул на меня, словно спрашивая «Что, черт возьми, происходит? Больно же» а потом свалился как подкошенный.

– Странные у вас какие-то эротические фантазии. Я бы сказала огненные, – хмыкнула седая ниндзя, непонятно откуда возникшая. Но я так была рада появлению родного человека, как никогда. Моя Ба умеет быть непредсказуемой. В ее руках я увидела бейсбольную биту, при виде которой сам Кен Гриффи бы от зависти удавился. Оружие в руках старушки, размером с болонку, выглядело слишком огромным и невероятно устрашающим. А в комбинации с волосенками цвета «пепел Везувия», вьющимися, как кудельки и вовсе сверхъестественно. Ба перекинула папиросу из одного уголка губ в другой и критически посмотрела на мордоворота, прикидывая явно, где постелит его шкуру. Не иначе. – В наше время, цацками называли совсем другое. Не то, что у тебя между рогаток. Эх, где мои семнадцать лет?

– Что ты несешь? – спросила я устало. – Он меня чуть…

– Так радовалась бы, хотел же. Теперь у него вряд ли что выйдет скоро. Осталась ты неосчастливленной. У меня удар поставлен. Я и уработала твоего кавалера по инерции. Когда тебе еще так повезет? И что он в тебе нашел? Вокруг столько зрелых, красивых, готовых на все женщин между прочим, я бы не отказала красавчику. Там под рубашкой кубики наверное, как у бога. Жаль мозг у таких котиков с орех, и находится чуть ниже положенного места. Но их это даже красит, уж поверь, – хмыкнула старая извращенка, задрала рубаху на пузе поверженного гада и пожевала губами, уставившись на кобуру. – Валим. Вечер перестает быть томным, – хмыкнула бабуля, и ломанулась в сторону дороги с такой прытью, что я за ней не успевала. Точно чемодан виноват, который я так и не бросила. Вот клянусь. Я бы ее сделала в кроссе. Ну, наверное.

Краску для волос наверное придумали люди, близко знакомые с моей Ба. Когда пепелац Аграфены старшей с визгом влетел в малюсенький дворик в историческом центре, в нем не было даже собак. Все попрятались, издалека услышав грохот «Лягушонки в коробчонке».

Пальцами свободной руки я разжала скрюченную ладонь, впившуюся в ручку над головой и на негнущихся ногах выползла на воздух, пытаясь сфокусировать зрение.

Он стоял под подъездной аркой. Маньяк в дорогих ботинках, смотрел насмешливо своими чертовыми озерами, в которых утонул наверное сонм несчастных чертей, скорее всего страшно мучаясь и корчась в адских судорогах.

– Привет.

Знаете, я никогда не верила, что при звуке голоса можно похолодеть, или там мурашками покрыться до ушей. Пока не услышала присыпанный песком, похожий на матовый атлас голос. Замерла на месте, не в силах двинуться с места. Рука сама зашарила в кармане, в поисках не пойми чего. Но в чертовых омутах я успела заметить проблески тревоги. Достала из кармана конфетку и протянула ее гадскому маньяку. У меня во время стресса мыслительный процесс отключается.

– Сосачку хотите? – тупо вякнула я, – кисленькая.

– Сосачку? Я давно не слышал, чтобы так леденцы называли. С детства, наверное, – его бровь поползла вверх. – Небось отравленная. Или заряженная пургеном?

– Нет, просто «Барбариска» от «Твоей любимой киски».

Вот ненавижу, когда у меня такой тон: заискивающий, испуганный и совершенно идиотский, похожий на комариный писк. И Ба куда-то исчезла. Тоже мне, боец невидимого фронта. Как запахло паленым сразу слилась. Эх.

– Ну давай свою сосачку. Кстати, вы бы сменили рекламщика.

Говорят, что мужской голос самый сильный афродизиак. Там с тембром что-то связано, вибрацией и количеством герц и децибелов, кажется. Голос маньяка действовал на меня как наркотик. Лишал воли, разума и чувства самосохранения. Я положила дешевую конфетку в потрепанном зеленом фантике в холеную ладонь, и показалось, что меня не хило долбануло током от прикосновения к прохладной коже.

– Кто тебя послал? – спросил чертов удав, действующий гипнотически на меня. – Признаешься сама и вернешь флешку и разойдемся бортами. Обещаю.

– Так все дело в дурацкой флешке? Слушайте, я ее не брала, не видела даже, но если вы такой крохобор, и ради дурацкого куска пластмассы носитесь за мной по горам и долам как баран, то без проблем, – тупо хмыкнула я, глядя, как леденец отправляется в рот чертова жеребца. Ах, какой у него рот. – Я завтра вам новую куплю, или даже лучше. У меня есть съемный диск терабайтник. Это круче. Отформатируете его…

Он так на меня посмотрел, что любой среднестатистический маньяк бы загнулся в корчах, от зависти. Показалось, что я осыплюсь горсткой пепла к ботинкам с шитыми шелком, шнурками. Переместил конфетку из-за одной щеки за другую и…

– Молодой человек, помогите бабушке, – услышала я дрожащий, до одури знакомый голос. – Старость-то не радость. Вот в собес ходила, а обратно не идут ноги. Да ты не бойся, шалашовка эта никуда не денется. А и свалит, так не велика беда. Таких, как она в базарный день за рупь пучок купить можно. А есть женщины как коньяк.

Нет, ну надо же, артистка погорелого театра, Вера Холодная, чтоб ее. Я посмотрела на скрюченную старческую фигурку, одетую в тряпки очень известного бренда и едва не захохотала в голос. Да уж, божий одуванчик с реактивным двигателем в пескоструйке.

– Вам помогут мои люди, – спокойно ответил шикарный маньяк, даже не глянув в сторону великовозрастной лицедейки, держащую за ручку кофр с логотипом нашего с Туськой салона. Еще никогда Штирлиц так не был близок к провалу. Интересно, что задумала эта старая Мата Харя?