Инга Максимовская – Куплю маму для сына. Дорого (страница 7)

Тимошка сидит на краешке кровати, свесив ноги. Сидит прямо, не шевелясь, как крошечный робот в пижамке. И у меня по позвоночнику пробегает холодок.

– Ура, мама. Ты проснулась, – увидев, что я открыла глаза, оживает мой мальчик. – Я ждал. Бу говорит, что неприлично мешать людям отдыхать. И я вел себя прилично. А Бу уже приходила, хотела меня кормить. А я подумал, что ты забоишься без меня в этой комнате и не дался. И ты же мне обещала, что мы будем кушать вместе. А вчера меня не стошнило, представляешь. А я печенья ел и молоко пил.

Он говорит это с такой гордостью, будто то, что мы с ним натрескались вкуснятины не обыденность, а великое достижение. Бедный мой ребенок. Не отдам, не позволю его мучить. Никому. Даже если меня потом найдут в потайной комнате этого проклятого замка, как сказочную жену Синей Бороды, висящую на крюке.

– А ты говорила, что мы и завтракать будем вместе. Это же правда? Прям сам я буду кушать, да?

– Конечно. Только сначала ты сходишь в туалет, почистим зубки, умоемся и…

– Я сам? – распахивает изумленные глазища Тимошка. – Прям сам? И пасту на щетку мне самому давить? Ух ты.

– Конечно сам. Ты же уже взрослый. Сколько тебе лет?

– Ма, ты чего? Семь, конечно. Вот столько, – показывает пятерню и два пальчика на второй руке малыш. – Но Бу говорит, что она для того и есть, чтобы меня обихаживать. Вот. А в пансионе там нянечки были, но они такие противные, ужас. И кормили меня ужасно, аж зубки было больно. Хорошо, что ты вернулась.

Он соскакивает с кровати, подбегает, обвивает меня ручонками. И у меня сердце заходится от нежности и боли. Нянечек я бы поубивала.

– Беги в туалет, Тишка, – глажу его по голове и чувствую, как каменеет маленькое тельце. – Эй, ты чего?

– Не надо. Не надо. Не надо.

Не знаю что делать. Малыш весь дрожит, сжимается.

– Вас ведь предупреждали, – Бу влетает в комнату, словно стояла за дверью все это время. – Звать Тимофей надо только его настоящим именем. Рита, вас ждет Алексей Романович. И он уже начинает злиться. Идите в столовую. Завтрак накрыт.

– Я буду завтракать с Тимофеем. Я ему обещала, – говорю ровно и громко, не сводя глаз с мальчика. Он снова похож на простого ребенка. Если конечно к нему применимо понятие обычности. – И умываться мы будем вместе.

– Ох, девочка, – вздыхает нянька, но глаза ее теплеют. – Накличешь ты на наши головы грозу своим упрямством.

– Мама сказала, что я взрослый, – улыбается Тимоша, демонстрируя трогательную щербинку между зубами. – И пасту я сам на щетку намажу. И потом я сам буду кушать, поняла Бу?

– Рита, Алексей Романович…

– Я сама с ним разберусь, – машу рукой, хотя мне страшно, если честно. – Бу, у Тимофея нет аллергии на продукты? На яйца, например? И где мой костюм?

– Я его выкинула. Так приказал хозяин. Ему не нравилась ваша одежда, – отводит взгляд добрая няня. Черт, я начинаю злиться. И это очень плохо. Очень. Не хочу пугать малыша.

– Тимофей, мы уже выходим из графика, ты наверняка голодный. Так что бегом в туалет, – приказываю я мальчику, возбужденно вертящемуся под ногами. А его и уговаривать не нужно. Бросается с готовностью, но не в санузел моей комнаты, а в коридор. Я слышу как хлопает соседняя дверь. Дверь детской.

– А мне не нравится ваш хозяин, так и передайте ему. Завтракать надо в приятной обстановке, а не глядя на каменную морду человека, который распоряжается чужими вещами, и который родного сына лишает своего внимания, – у меня аж голова от злости кружится. Не наломать бы дров. – И пусть ваш дорогой хозяин хоть на мыло изойдет. Я здесь для того, чтобы его сын был счастлив, а не он.

– Рита, Алексей Романович любит сына…

– Поэтому не подпускает к себе? Не позволяет малышу быть просто ребенком? Или может из любви он его оставляет без тепла родительского?

– У каждой медали две стороны, – тихо шепчет Бу, но я слышу каждое ее слово.

Глава 9

– Так скажи мне все это сама, – голос Ястребова звучит грозовыми раскатами. Я вздрагиваю от неожиданности, судорожно запахиваю халат на груди. Скорее инстинктивно, он и так весьма целомудренно обвивает мое тело, словно саван. – Ну, Рита-Маргарита, я жду. Бу, к Тимофею.

– Но…

– Быстро я сказал, – голос Ястребова звучит ровно, но няню будто ветром сдувает. Была и нет. – А ты куда собралась, дорогая?

Куда? Да куда угодно. Лишь бы не чувствовать ледяных игл ужаса впивающихся в мой позвоночник гадкими сосульками. Но показывать страх – значит расписаться в собственном бессилии и трусости. А я не желаю пасовать перед этим проклятым всеми богами, злом во плоти. А как иначе назвать человека, который собственного чудесного сына дрессирует как собачонку неразумную. Я со мной этот номер я ему провернуть не позволю.

– Вас не шокирует, что я в халате? – стараюсь звучать насмешливо, насколько это позволяет идиотская ситуация. – Простите, но какой-то гад приказал выкинуть мой любимый костюм.

– Это тот на котором пятно на ляжке странного цвета и надорван капюшон? – насмешка в его глазах кажется издевательской. Злая насмешка. – Тогда этот гад я. И я способен не только дешевый костюм приказать уничтожить, ты ведь это понимаешь? Ненавижу плохие вещи. Те, которые склонны к неповиновению и самовольству, грязные и неподдающиеся химчистке. Я достиг достаточных высот, чтобы позволить себе окружать себя хорошими вещами, служащим добрую службу.

– Вы скот, – я задыхаюсь от яростного неприятия настоящего. Ненависть? Нет, это даже не она. Это страх. – Значит для вас все вещи? И ваш сын? Злобный монстр вы.

– Ты ошибаешься, я хуже. И ты боишься, Рита. Потому что понимаешь, что я не выпущу тебя. Никто ведь даже не знает где ты, – он ухмыляется, но глаза его при этом ледяные. И я чувствую, как колют позвоночник ледяные иглы, врастают, пробивают кожу. Да, я боюсь этого человека. Аж ноги слабнут.

– Страх – один из основных человеческих инстинктов. Точнее, чувство сохранения. И да, сейчас мне страшно, – я говорю ровно, хотя хочу кричать. – Вы это хотели от меня услышать?

– Тогда ты должна понимать, что то, что чувствует мой сын – это даже не страх. Ты ведь слышала сегодня ночью, как он кричит? – щурит глаза Ястребов. Красивые глаза. Цвета полевых васильков. Но они будто неживые. Сейчас в них боль и ярость.

– Нет. Тимофей не кричал, – я говорю чистую правду. Но вижу во взгляде хозяина неверие. – Один раз ночью испугался, но я его успокоила. И если бы вы…

– Ненавижу когда мне врут, – его рык похож на гром в горах. И будь я послабее, наверняка бы свалилась в обморок. Но, я ведь обещала моему мальчику завтрак, так что кисейные проявления излишни сейчас. – Бу. Бу, сюда иди, быстро, – кричит он, подняв голову к потолку. Блин, он сумасшедший. Куда я попала?

Няня появляется сразу. Я не знаю, как у нее так получается, но обязательно выясню.

– Не кричал, – с порога рапортует Бу, как солдат, не дожидаясь вопроса хозяина. – И после печенья с молоком его не рвало. Один раз был приступ, но, Маргарита справилась. Она интуитивно делает то, с чем не справляются дорогие психологи.

– Подождите, вы что…? Вы за мной следите? – я аж дышать забываю. От злости кипящей во мне словно лава.

– Конечно. Эта часть дома находится под постоянным видеонаблюдением. За комнатой Тимофея наблюдает охрана. За вашей Бу, – черт, он даже не видит моего возмущения. Точнее не так, ему плевать. – Вы же девочка, – ухмыляется он.

– И на том спасибо. Но, девочка вынуждена послать вас на три веселых, господин Ястребов. Девочки они такие, вы бы должны это знать. Не получится у нас с вами сотрудничества. Я собираюсь и уезжаю. Прямо сейчас. Прямо в халате. Пешком ухожу. Лишь бы не видеть вашей самодовольной рожи. Вы безумны, это даже без психиатра видно.

– Никуда ты не уйдешь, – улыбка сходит с губ Ястребова, будто ластиком стирается. Передо мной снова зверь. Хитрый, сильный, опасный.

– Потому что вы прикопаете меня под миндальным деревом, в случае неповиновения? Тем что растет у ворот.

– Потому что ты не сможешь бросить моего сына. И я прав. Ты очень предсказуема, дорогая. Очень, – он оказывается возле меня в один прыжок, я даже моргнуть не успеваю. Сильные пальцы сжимаются на моем подбородке, и я вижу его глаза совсем рядом, будто смотрюсь в странное бездонное зеркало. Я слышу как тихо ахает Бу, и слепну от злости. Нет, мне не больно. Он аккуратен, даже нежен насколько это возможно, гладит пальцем большим мою губу нижнюю. Наслаждается моей растерянностью. Сжимаю руку в кулак и бью не разбирая куда. Мне кажется, что кулак врезается в каменную стену.

– Молодец, Рита. И я точно уверен, что поступаю правильно, – шепчут каменные губы.

– Пусти, – я шиплю, но не дергаюсь. Словно гипноз, ворожба или еще какая богомерзкая сила исходит от этого мужчины.

– Папа, пусти маму, – звенит детский голосок, словно ветром свежим занесенный в эту чертову розовую комнату. – Пусти ее. Слышишь? А то я тебя стукну. Пусти ее.

Тиски, сжимающие мою душу слабнут. Вместе с захватом сильных пальцев. Глаза хищника теплеют, и даже в них появляется подобие страха и раскаяния. Дурдом. Но в одном он прав, я не уйду. Я не смогу предать мальчика, который бросился меня сейчас спасать.

– Жду вас к завтраку, – он идет к выходу не оглядываясь.

– Я уже сказала, что буду завтракать с Тимошей, – выплевываю в широкую спину. Малыш жмется ко мне. Но сейчас он не напуган, он… Зол? Вздрагивает, и его дрожь передается мне. – И вам бы стоило. Ему нужен отец, а не злобный дракон, следящий за ним неусыпно.