Инесса Ципоркина – Меня зовут Дамело. Книга 1 (страница 41)
Содом больше не вызывал ни страха, ни отвращения, зато дискомфорта прибавилось знатно. Особенно досталось Минотавре: сальза делала все, чтобы затянуть тело чудовища в топкие недра и оставить там на радость палеонтологам. Как только под копытами закончились тела и началась грязь, быкоголовый монстр стал вязнуть, словно динозавр в битуме иудейском.[130] Тартар желал взять себе жертву, положенную ему по праву — лучшего черного быка в стаде.
Минотавра также считала себя законной жертвой. Рожденная для того, чтобы красиво завершить собой кровавую гекатомбу,[131] почуяв хватку земли, она покорно замирала, вместо того, чтобы спасать свою жизнь любыми средствами. И остальные не возражали против такого самоотречения. Даже Ариадна, сестра Минотавры, ее вторая половина. Даже Тата, которую могучее чудовище половину дороги несло, перекинув через плечо, точно газовый шарфик. Даже Дамело, обязанный монстру лабиринта победой и спасением, понимал: долги оплачены не полностью, пока не отнято последнее. Словом, все они заранее смирились с потерей Минотавры — все, кроме Маркизы. За время пребывания в преисподней гнев Цербера вытеснил из души «столовской подружки» индейца прежние, наносные, вкрадчиво-кошачьи повадки. Рожденная геенной тварь кидалась на Минотавру и тащила ту из бочага[132] с озверением адского пса. То была не Маркиза, а Лицехват во всей красе своей и ярости.
— Никогда… не… сдавайся, — пыхтит индеец, волоча обмякшую, обессиленную гигантшу из очередной ямы.
— Н-н-нгх-х-ха-а-а… — выдыхает Лицехват, вцепившись в другую руку монстра. — Бл-ли-ин-н…
У Минотавры уже и слов нет — ни благодарности, ни протеста. Она сопит, пуская слюни, примирившись с судьбой, какова бы та ни была. Омут выпускает мощное тело с непристойным «чпок!», будто пузырь из жвачки лопнул. Монстр лабиринта, адская псина, Последний Инка кучей валятся в парну́ю глину — просто бальнеологический салон какой-то.
— Болото, — бормочет Маркиза, присев на корточки и вытирая бычью морду краем своей футболки, — все ваше мужское воображение — сплошное болото. Говномесы…
— Вот вылезем отсюда, подарю тебе ошейник с этой надписью, — усмехается Дамело, оттирая, если не сказать отламывая куски грязи с икр и бедер. В глубине души он согласен с Лицехватом: первый уровень — дождевые леса лунного мира — точно так же утопал в илистой, чавкающей жиже. Второй уровень — геенна Содома — обернулся топью при первой же возможности.
— Смотри, как бы я тебе не подарила чего-нибудь… на память! — грозит кнутом Маркиза.
Дамело смотрит с наигранной кротостью:
— Молчу, госпожа. — И делает такой жест, будто застегивает рот на молнию. Лицехват смеется, как умеют смеяться собаки: вываливает язык и дышит часто-часто.
Индеец оглядывает своих девчонок и старается не раскисать: впереди долгий путь до твердой земли. Выбравшись из топи, где остановиться значит утонуть, измученный гарем товарища Ваго устраивается спать вповалку: спутницы Дамело попросту падают, где стояли, и прижимаются к скользким от пота бокам Минотавры, проваливаясь в сон раньше, чем голова коснется мускулистой «подушки». Индеец пытается бодрствовать, нести вахту, а может, не хочется ему оставлять пройденный уровень, где все еще поправимо, где он чувствует свою силу и значимость, даром что кнуты-ошейники розданы, лучший друг оставлен на попечение бога-извращенца в мире мертвых пидорасов, подруга детства заработала раздвоение личности, а на голову Дамело свалилась то ли новая любовница, то ли новая подопечная, бывшая мадам Босс, бывшая невеста бога, бывшая актриса, бывший лилим — всё бывшее и ничего настоящего.
Зашибись, как круто, думает Сапа Инка, уплывая в сон, ну за-ши-бись.
Так. Дамело бы не удивился, проснувшись в собственной квартире на кровати, заваленной женскими телами в разводах засохшей глины, но он, похоже, не у себя, а в совершенно чужом доме. Как будто накануне крепко бухнул и был увезен похитителями на такси в неизвестном направлении. Впрочем, голос одного из похитителей спросонья показался знакомым и даже незабываемым (такое забудешь, пожалуй): Димми под три аккорда горланил любимую песню юности. В те времена глупая романтика КСП не считалась декларацией исламского экстремизма.
Как же мы жили тогда без толерантности, вздыхает индеец, вытягиваясь в чистой, мягкой постели, потираясь об нее, точно кот.
Дамело, позевывая, входит в комнату, где дает концерт этот Томми Вайтс недоделанный. Не зная, кто его встретит, индеец нервничает, оттого и переигрывает, изображая безмятежность. И маска слетает к чертям, когда Диммило и Савва оборачиваются в его сторону. Они на удивление похожи, сразу видно: эти двое — пара. После свадьбы богов земные тела, побитые жизнью, меняются, превращаясь в то, что нравится сильнейшему. А сильнейший здесь Инти, золотой бог.
Длинные волосы, текущие, словно река, и ни намека на утренюю щетину. Гладкая, безволосая, точно у женщин, кожа, вместо бугров накачанных мышц — плавные очертания крепких от природы тел. Единственное, что в Димкиной внешности не тронуто — белая, не привыкшая к солнцу кожа. Инти нравятся любовники белые, как молоко и серебро… Любовницы, впрочем, тоже. Белизна — личный фетиш бога Солнца. Интересно, сколько еще святотатств придет в голову, думает Дамело, демонстративно прикуривая, пока я тут стою в трусах и любуюсь лунным дьяволом Мецтли? На что я надеюсь — отыскать в нем друга детства? Вернуть себе Димми? Это еще безнадежней, чем вернуть себе Амару.
— Который, между прочим, никуда не делся, — усмехается Мецтли. Черты божества проступают в Димкином облике даже сильнее, чем в Уака-де-ла-Луна, мерцает сквозь бренную плоть серебряный блеск, не дает забыться, поверить, что перед Дамело Димми, просто Димми.
— Вернется к тебе удача, вернется, — кивает Инти. — Драконы — праздник, который всегда с тобой, хоть удавись.
— Курить натощак вредно, — зудит Диммило. — Хоть кофе выпей, самоубийца.
— А есть кофе? — хриплым со сна голосом спрашивает Дамело. — И где мои бабы? Я всех увел, как было велено.
— Не надоели они тебе? — Инти весь такой сочувственный, заботливый: наливает кофе, подвигает чашку, вот-вот про здоровье расспрашивать примется. Мамочка.
— Пока нет, — врет индеец. И не краснеет. Негоже ему отрекаться от своего гарема — особенно сейчас, когда он не знает, где его спутницы, что с ними.
— Да по домам разбежались. Это тебе четыре дня в одних трусах ходить нормально, а девочкам переодеться надо, макияж обновить, укладку сделать, — ехидничает Димка.
— Тебе тоже не помешает, — возвращает подколку Дамело. — Вон какие лохмы отрастил, принцесса.
Димми — нет, Мецтли — запускает пальцы в шевелюру кечуа, дергает несильно, оттягивая голову назад:
— Уж кто бы говорил! И как ты с ними управляешься, ума не приложу. Научишь?
— Вот явится Супайпа, — с едва заметной угрозой в голосе отвечает Дамело, — посидим, как в большом городе. Четыре стервы-подружки.
— Чур, я Миранда, она хотя бы умная! — ржет Диммило. Мецтли не умеет так смеяться — открыто, заразительно, без намека на божественное позерство.
— Тогда тебя надо подстричь и покрасить в рыжий, — подмигивает Инти.
— Вы что тут, бабские сериалы смотрели, пока я дрых? — изумляется индеец.
— Ну что ты, очень поучительная киношка. Сразу понятно, чего хотят женщины, — показывает большой палец бог Солнца.
— А вам обоим не пофиг, чего они хотят?
— Это вам, натуралам, пофиг, — отмахивается Димми. — Мы, педики, с дамами внимательны и предупредительны. Не то что некоторые.
— То-то мне было велено забрать их и валить из вашего гей-клуба, — бурчит Дамело.
— Чувак, это было нужно тебе, не нам, — пожимает плечами золотой бог. — Пора завести свой дом Солнца, ты уже большой мальчик. Хорош по случайным девкам бегать, взрослей.
Вот, значит, как. Божественной волей ему, Сапа Инке, предписано взрослеть, слезть с иглы анонимного секса и завести семью. Странную, безнравственную по меркам белых семью. Не зря Диммило, еще будучи человеком, только и делал, что канифолил Дамело мозги на тему семейных ценностей. Вряд ли друг детства предвидел, какого рода ценности предпочитают древние боги.
— И что мне с ним делать, со своим домом Солнца? — без надежды на ответ вопрошает Сапа Инка.
— Первым делом заведи мамакону, — без тени улыбки советует Инти. — Девочкам нужна твердая рука.
— О черт! — Дамело роняет голову на стол. — Змеиная мать! Мне надо… Сталкер, Маркиза…
— Хочешь вернуть им молодость? — Глаза золотого бога горят азартом. — Тогда тебе придется стать как мы. Иначе поле шлюх. Искупление грехов никто не отменял.
— Ты видел, что такое поле шлюх для нас, мужиков, — тихо замечает Диммило. — Хочешь для девчат такой судьбы?
У кечуа и слов нет, он только головой мотает: нет, нет, пожалуйста, нет.