Инесса Ципоркина – Меня зовут Дамело. Книга 1 (страница 26)

— А хорошо было бы, если Мама Килья ему приказала. Уж она бы наше солнышко усмирила, — рассеянно кивает демон, явно думая о своем. — Да только не в ее это власти, в теле она, не в теле…

Индеец больше не пытается проникнуть в хитросплетения дьявольских дум. Это похоже на корни, срастающиеся во тьме в неразрывные клубки и тянущиеся к центру мира — или ИЗ центра мира. Если Амару не в силах распознать, зачем Мореход бросает человека наземь — чтобы вышибить из него дух или чтобы защитить от гибели — то последнему Сапа Инке и подавно не понять замысел бога. Богов. Лишь после того, как божества используют тебя, увидишь, смертный: все к тому и шло. С самого начала и до самого конца. Просто ты верил, будто сумеешь увернуться и прийти туда, куда хочется тебе. Не сумел. У богов отличная хватка и безупречный GPS.

— Пошли вон, — бросает Дамело Маркизе и Сталкеру. — А ты… — Он подходит к Тате и берет ее не за подбородок даже, а за лицо, накрывая ладонью до самых глаз — огромных, перепуганных глаз: — …ты живи и помни, что боги не довольствуются частью, они забирают все целиком. И обратно с них ничего не получишь. Супайпу благодари, что осталась собой.

— Да! — внезапно вскидывается повелитель инкского ада. — Благодари меня!

И несуразно кокетливым жестом подставляет колючую щеку. Тата, придя в себя, отпихивает индейца и с подчеркнутой, немного наигранной нежностью целует Морехода в уголок длинного, растянутого вечной ухмылкой рта. Супайпа незаметно подмигивает Дамело и потирает руки:

— Ну-с, главное горе-злосчастье мы прогнали, возвращаемся в Уака-дель-Соль?

— Вы возвращайтесь, а я еще побуду… тут. Мне надо, — неожиданно для себя бормочет Дамело.

Мореход понимающе кивает: береги, мол, себя. Словно чует недоброе. Хотя ему по статусу положено — чуять такое.

— Ушли? — спрашивает змеиная мать, выходя из тьмы, в которой проводит большую часть своего времени — не по чужой воле, по своей, как все боги. — Ты молодец, лихо сработал.

— Объясни мне, что я делаю. Что ВСЕ МЫ делаем, — севшим голосом просит индеец.

— Играем, малыш. Просто играем.

Боги могут быть такими обманчивыми, непринужденными и легкими в общении — до тех пор, пока вдруг не поймешь: тебя поймали и оплели всего, да так плотно, что ты уже не можешь вырваться. А могут сразу указать: «Место!» — и ты покорно заполняешь форму, в которую тебя вобьют. Богов нельзя заставить, богам нельзя приказывать, на них даже наорать нельзя. Можно только просить, просить и просить.

— Объясни, прошу.

— Ну хорошо, — машет рукой Тласольтеотль, так по-женски, по-человечески капризно. — Смотри. Я отправила тебя к богу Солнца с дарами. Инти принял твой дар и решил его использовать на всю катушку. У него получилось — он сравнял наши карты. Тогда я разыграла твою пару, а ты ввел в игру кикера. Кикер сработал — мы все еще в игре.

Дамело приходится закрыть глаза и некоторое время постоять молча, напоминая себе, что мужская истерика не то, чем можно напугать богиню. Выдохнув для верности, он принимается за расшифровку:

— Инти использует Диммило, чтобы раздразнить и вернуть себе жену.

— И сестру, — ехидно добавляет змеиная мать. Ее, видимо, смешит нервное отношение людей к подобным альянсам.

— И сестру, — покорно повторяет кечуа. — Ты отправляешь своих сучек с Татой на жертвенник Луны. Я зову Супайпу, тот приходит и не пускает Маму Килья в мир. Но ведь она все равно придет и мокрого пятна от Димми не оставит? — Вопросительная интонация словно крохотная лазейка, дающая Диммило шанс на выживание.

— Если убедить бога, что он чего-то хочет, он исполнит это желание как свое, — шепчет Тласольтеотль в ухо Дамело. Тихо-тихо, будто их могут подслушать.

— Но зачем ТЕБЕ жена Инти? Зачем ты ее призывала? — допытывается индеец, запутавшийся, оплетенный, связанный темными мыслями змеиной матери.

— Я ее не призывала, — качает головой Тласольтеотль. — Я лишь свела их вместе, эту надменную стерву и нашего новоиспеченного сатану. — Змеиная мать хихикает, словно девчонка. — Они друг дружку не выносят — слишком много друг о друге знают. Остаться должен только один! — Тласольтеотль копирует жест горца, сносящего башку себе подобному. — И я поставила на Супайпу.

— Диммило, — напоминает кечуа, рискуя надоесть богине. — Диммило может погибнуть.

— Да спасу я твоего Мецтли,[97] что ты так переживаешь? — И змеиная мать поднимает бровь в заведомо проигрышной попытке казаться искренней.

— Спасешь? — снова, в заветный третий раз спрашивает — нет, упрашивает Дамело.

— Спасу, — кивает Тласольтеотль, наконец-то серьезная, точно дилер, объявляющий ставки. — Спасу.

Вот теперь они могут вернуться в храм Солнца.

В почитаемое уака, где Диммило сидит верхом на Тате и со всей дури тянет ее голову вверх за намотанные на руку белокурые пряди, а мадам Босс, лежа под ним, изгибается лодочкой, пытаясь не лишиться скальпа.

— Праздник Солнца, ебать, — озвучивает не то свои мысли, не то мысли индейца Амару.

— Да уж пожалуйста, — похабно ухмыляется змеиная мать.

Одна-единственная мысль остается в голове Дамело: посетителей, на счастье посетителей, в зале нет. Иначе кто-нибудь наверняка бросился бы девушке на помощь, попутно дал в морду ее обидчику — и покрыл бы собой всю площадь бывшего боулинга, осев тонким пеплом на лианы, мох и барную стойку с табуретами. А так здесь только умные люди и нелюди, понимающие высоту положения Диммило, поэтому никто не пытается его отшвырнуть и поучить вежливости.

Кроме Дамело.

Ибо родиться настоящим самцом, чье сознание будто пеленой заволакивает при виде самки — это приговор, иногда смертельный. Поэтому индеец слишком поздно осознает, что прижимает Димми к полу, поставив колено тому на грудь и сдавив одной рукой оба Димкиных запястья, а вторая рука Дамело мертвой хваткой вцепилась в бедро любовника Инти. Мецтли — назвала его змеиная мать. При чем тут бог луны и плодородия, думает индеец, ловя на себе взгляд Диммило — злой, что совершенно естественно, и больной, что беспокоит Дамело куда сильней самочувствия мадам Босс с ее попорченной прической.

— Всё, всё, — хрипит Димми. — Пусти.

Кечуа разжимает руки, убирает колено с Димкиной груди и садится на пол, повернувшись спиной. Когда спина, которую он прикрывал столько лет, приваливается сзади, мир становится простым и понятным — так, словно Дамело и Диммило снова пятнадцать, они только что наваляли придуркам, назвавшим их педиками, теперь сидят и курят одну на двоих, осторожно затягиваясь разбитыми губами.

— Чувак, хули ты покупаешься? — устало спрашивает индеец. Ему незачем читать другу мораль, незачем спрашивать, что случилось: он как никто знает, на что способна ревнивая женщина. Особенно брошенная ревнивая женщина. А уж ревнивая женщина, брошенная перед алтарем, готова задразнить причину свадебного облома насмерть.

— Я что, всегда буду намба ту? — выдыхает Димми.

Вон оно что.

— А ты чего хотел? Колечко, белые штаны и медовый месяц? — язвит Дамело.

— Да. — Димка, как всегда, честен перед собой и богом. Богами. Которые стоят кружком и наблюдают за людскими разборками, точно за собачьими боями.

— Предложи. — Индейца внезапно охватывает злость. — Мать твою, не будь бабой — предложи! Иди и скажи ему: мужик, давай поженимся!

— Давай, — внезапно подбадривает Тата, которая, оказывается, успела принять удобную позу и лежит теперь на боку, умостив голову на согнутую в локте руку. Как будто это не ее только что драли, словно сидорову козу. В смысле, за волосы. — Сделай моему женишку предложение. Посмотрим, как он отреагирует.

— Думаешь, он выберет меня? — спрашивает Диммило. Вызова в голосе Димми почти не чувствуется, одна неуверенность.

— Ну не меня же, — усмехается Тата. — Я свой шанс упустила. Зато себя сберегла, слава… кому-нибудь, не знаю даже, как звать.

— Скоро узнаешь, — обещает Дамело.

Наконец-то упрямая баба увидела, ГДЕ она и С КЕМ она. Может, разум ее и будет сопротивляться дольше, чем Димкин, но рано или поздно примет тот факт, что боги — вот они. Насмешник Супайпа, интриганка Тласольтеотль, развратник Инти. Их больше не удастся считать людьми, самонадеянными, неуправляемыми, на всю голову больными людьми.

Потому что они боги.

— А если понимаешь, что упустила, хули задираешься? — Индеец, похоже, долго еще будет разговаривать матом с этой сладкой парочкой. Парочкой претендентов на шар горящей плазмы, запертый в теле человеческом с помощью древней магии, будь она проклята.

Тата улыбается самой отборной своей улыбкой: голова слегка запрокинута, длинная нежная шея по-лебединому выгнута, зубы влажно посверкивают, ресницы зазывно подрагивают — вали и трахай. До кечуа внезапно доходит: весь этот спектакль предназначен не Инти, уже не Инти. А кому?

— Да? Тебе или мне? — похохатывает Супайпа, присев рядом на корточки, точно рефери на ринге. Так и хочется засчитать самому себе технический нокаут[98] и отказаться от борьбы.

Стоп. Мореход что, мысли читает? Он же дьявол, внятно отвечает себе Сапа Инка. Наверняка читает по лицам не хуже доктора Лайтмана[99] с его теорией тупого вранья каждые три минуты. Пусть вычитает по мимике Дамело, как индеец страшится божьей кары, как он ждет, когда боги потребуют его душу, кровь, причинят боль или унизят.

— Дурень ты мелкий, — качает головой владыка нижнего мира. — Я зачем тебе свою ледяную деву[100] отдал? Чтобы ты ее другому передал? Или угробил вас обоих, неудачник?