Инесса Ципоркина – Личный демон. Книга 3 (страница 13)

Единственное, чем ты можешь отплатить ему — отчуждение. Моря, океаны отчуждения, ни переплыть, ни перелететь, ни докричаться. Пусть знает второй князь ада, что победа его — пиррова.

Денница-младшая похожа на Абигаэль — и не похожа. Зеркальное отражение, неуловимо другое, склоняющее голову тем же жестом, но к другому плечу, жестокое иной жестокостью, молящееся нездешним богам, любящее не человеческой любовью. Катя видит у подножья трона обеих дочерей Люцифера — Дэнни и Мурмур, они стоят там, точно львы-стражи у входа в святилище. И, как львам-стражам положено, одесную расположилась Мурмур, словно лев-андрогин, ошую — Денница-младшая, маленькая львица. В руке Мурмур сияет тама,[52] рот ее крепко сжат,[53] глаза зло сощурены. Губы Дэнни, наоборот, приоткрыты и округлены в долгом-долгом выдохе. Так, будто она обижена, но изо всех сил пытается это скрыть. Взгляд Мурмур то и дело останавливается на полудетском рте, на едва заметной трещинке в середине нижней губы. Тама в руках демона темна и безжизненна.

При виде беззаконной любовно-родственной пары, нарушающей все табу божеские и человеческие, узел в животе Катерины скручивается по новой. Детям кажется, что любовь может оправдать всё. Не потому ли мы так хотим ее, что она, точно Святой Грааль, сулит нам прощение грехов, а сердцу нашему — вечную жизнь, покой и удовлетворение?

С чувством, близким к неловкости, Катя вспоминает, кто она. Антиграаль, не святой и не насыщающий, а только забирающий и требующий еще. Пожалуй, антиграаль больше похож на любовь, вздыхает Катерина. И как же странно осознавать свое родство… с любовью. Видеть ее устрашающую изнанку, пока весь мир мечтает прогуляться по радуге, целуясь на каждом шагу, знать про человека, что он лишь кукла, сшитая грубым швом на живую нитку, что в любой момент царапнет острым когтем беспамятный демон-шеддим, сын матери Наамы — и разойдется шов, удерживающий сердце, и никакой ангел-хранитель не примчится латать прохудившуюся душу.

Я могу увести ее от вас обоих, повторяет про себя Катя. Протянуть руку и поманить: идем со мной, детка. Я та, которую ты видела во сне чертову дюжину лет, та, кому ты мечтала поведать свои горести и страхи, чтобы отдать их и больше к ним не возвращаться. Я твоя мама и здесь, в разворошенном подсознании, сила моя больше божественной и демонской мощи. Ну что, идем?

Владыка преисподней бросает понимающий и прощающий взгляд на Саграду. На дне его глаз плещется боль — и не понять, тоска ли это по Лилит или по дочери, еще не отнятой, но уже не принадлежащей отцу своему. При мысли о том, что плод ее чрева кому-то нужен, кроме нее, матери, связанной невидимой пуповиной с каждым из них, рожденных и отнятых от груди, Катерина чувствует мстительную радость. Словно причиненная Деннице-старшему боль — та, которую должен был испытать Игорь, когда выбросил из своей жизни не только жену, но и сына. Должен был, но не испытал.

Мгновения счастья, связанные с детьми, неуловимы, точно носящиеся в летнем воздухе стрекозы. Круглощекое личико, требовательно вжимающееся ртом в раздутую от молока грудь, едва заметные брови собирают лоб обиженной складкой — и сердце раз навсегда попадает в плен. Теперь оно существует отдельно от тела, вечно блуждая в дебрях опасного мира, пока любимое дитятко познаёт эти дебри.

А что для отца ребенок? Продолжение себя. Не хочешь продолжать меня, стать улучшенной копией с улучшенной копии — дедовской, прадедовской — прочь с глаз моих. Так исстари повелось. Или, может, сам сатана, бездетный и лишенный любви, уничтожал нежность и близость везде, где находил? Лишал вселенную любви, мстя за назначенную кару.

Катерина делает шаг навстречу Дэнни и маленькая львица делает шаг со своего пьедестала — высокого, в человеческий рост. Катя беспомощно вскидывает руки, понимая, что не сможет подхватить падающее тело, не успеет. Но с другого постамента срывается тень — не то человеческая, не то звериная — и Денница-младшая падает в объятья Мурмур, будто в страховочную сетку. Демон прижимает Катину дочь к груди привычным баюкающим жестом и Катерина понимает: тварь из глубин нганга укачивала ее дочку перед сном, меняла ей пеленки, учила ходить и подбрасывала в самое небо, наслаждаясь визгом и хохотом, подхватывая крепко и умело, не давая упасть. Радость, украденная или взятая с бою. Нежность, сокрытая от дьявольского ока, отцовского пригляда. Любовь, недозволенная и незаконная. Крупица счастья, которую Мурмур не отдаст. Ни матери, ни брату, ни земле, ни небу.

Денница-младшая, крепко обхватив Мурмур за шею, виновато и пристыженно смотрит на мать из кольца ответно обнимающих рук. Прости, но кажется, ты опоздала, мама. Синица ли в руках, журавль ли в небе, а руки мои заняты, давно заняты.

Катерина мотает головой, зажмурив глаза, ей кажется, что она ослепла от своих снов разума, слишком ярких, слишком болезненных, слишком бьющих по глазам — и в сердце, в самое сердце, как копьем на ладонь ниже соска, чтобы точно попасть между ребер.

— Любви, вишь, ей захотелось, — мычит Катя сквозь стиснутые зубы. — Вот и получи… дырку от бублика…

— Главное в бублике — бублик, а вовсе не дырка, — посмеивается Наама. — Столько любви, сколько дьявол может дать, он тебе отдал. У него нет больше — ну так и у тебя больше нет.

Есть, хочет сказать Катерина, есть, но кому она нужна, моя любовь, кому мне ее дарить, предлагать, навязывать? Кому мне продать свою бесхозную душу? Кто захочет принять меня из рук сатаны? По чьим рукам мне пойти, чтобы стать, наконец, счастливой?

А может, довольно думать о тех, кто кормит нас счастьем с раскрытой ладони, словно норовистых лошадей? Детей, мужей, любовников… Пора, наверное, привыкать жить одной, подолгу бездельничать с чашкой кофе у окна, глядя на взметенные листья, так похожие на бабочек, что даже смешно: осень подражает лету. Вот только бабочки ее — мертвые. И на душе у тебя вместо мельтешащих без толку надежд — счастливая безмятежность горя.

Катя хочет ненавидеть Люцифера, погрузиться в гнев антихристов, багровый, обжигающий, будоражащий. Катерина не намерена больше завидовать — ни крылатому осколку Лилит, с трудом натягивающему человеческий облик, ни ее упрямому любовнику, неспособному смириться с божьей волей. Ей необходимо перебороть дурманящее притяжение всех этих бунтарей, рядом с которыми собственная Катина покорность совсем не выглядит мудростью.

Антихристов гнев слаб и не в силах справиться с простой человеческой завистью.

Зато Теанна — в силах. И уже теснит Катину зависть, подменяя ее всепоглощающим, обволакивающим унынием. Еще немного и Теанна захватит последние форты и посты, водрузит повсюду свой флаг и воцарится безраздельно. Неважно, каким было и каким будет твое личное пространство — под властью Теанны сегодня неотличимо от вчера и незачем запоминать детали. Только уныние способно заткнуть всепожирающую глотку зависти. Эти двое созданы друг для друга, как одиночество и шоколад.

В зыбком, ненастоящем мире, окружавшим Катю, Денница был ее мучителем, тем, кто мог запросто убить, и одновременно тем, кто мог вытащить Катерину отсюда и защитить от бесконечно длящихся искушений и испытаний. О том, кто должен защищать Катю от самого Денницы, кто может защитить ее от порождений внутреннего ада, мыслей не было. Люцифер в Катином подсознании превратился в стену, которой Катерина отгораживалась от себя самой, заслонялась от испепеляющей ненависти к себе, вечной спутницы зависти. Сейчас она пыталась ненавидеть князя ада, но если бы ее спросили, кто у нее, Кати, вызывает самое сильное отвращение, она бы, не задумываясь, кивнула на свое отражение в зеркале. В обычном, не магическом зеркале.

Потому что магические зеркала показывают Катерине именно то, чего она так страстно хочет и из-за чего так мучительно себя ненавидит.

В веренице отражающих поверхностей мелькает, брезжит другая, отраженная Катя. Катя-Кэт, Катя-Геката, Катя-Саграда. И глядит, глядит в эти окна сорокалетняя разведенка Катерина, всматриваясь в судьбы, что открываются за стеклами прочней брони. Ни в одной нет места спутникам ее жизни — унынию и зависти. Однако они и есть те демиурги, что создали вселенную Катиных отражений. Порожденная ими вселенная похожа на череду снов, когда ты постоянно просыпаешься, но никак не можешь понять, куда.

Они рисуют перед ее внутренним взором, какой Катерина могла быть, если бы не…

Если бы не что? Не беременность? Не ранний брак? Не жизнь, целиком отданная даже не семье, а всего лишь быту семьи?

Катя ведет рукой по седому виску — долго ведет, будто никак не может поверить: эта седина — ее. Отражения тоже водят руками по вискам: у одних буйные рыжие кудри, которыми Катерина и в юности похвастать не могла; у других — стильная короткая стрижка, седина проступает в рыжем ежике, словно кристаллы соли; у третьих на виске — сожженная кожа в выбеленных морем шрамах и бандана охватывает лоб, точно черная ладонь. Какими бы они ни были, Катины двойники, ни один не похож на Катерину в главном. Что такое это главное, Катя и сама с трудом понимает. Но знает четко: именно его она в себе и презирает. Называй его мягкостью или покорностью, женственностью или бабством, нежностью или слюнтяйством, но Катерина презирает это, презирает и винит во всех лишениях своих.