Инесса Ципоркина – Личный демон. Книга 2 (страница 35)

— О, вот спасибо. О, вот спасибо, — меланхолично благодарит дерево.

«Мираш-ш. Халлюцинация!» — звучит в Катином мозгу голос артиста Семена Фарады — и больше никаких мыслей. Вселенское безмолвие.

На стволе оливы, будто резьба на камне, проступает женский силуэт. Невысокий, человекоподобный… голый. Совсем голый, даже без украшений из ампутированных органов или неприятных животных. Только водопад иссиня-черных кос стекает на плечи, да узкие светлые глаза рассматривают Катю. И под этим взглядом мир оплавляется серебром по краям. В фокусе остается лишь самое главное: лицо богини, получившей жертву и пришедшей на зов.

— Уичаана,[127] — не слишком приветливо здоровается Катерина. Нет, не Катерина. Горное эхо, текущее из ее осипшей глотки — голос Питао-Шоо, бога-ягуара, держащего материки на усталых плечах.

— Пусть будет Уичаана, — покладисто соглашается гостья. — Болит? — Рука ее тянется к Катиному животу, который явно намерен оторваться от остального тела и улететь, словно мяч, в направлении невидимых ворот.

Катя, окончательно онемевшая, молча кивает.

— Тш-ш-ш, — приговаривает незнакомка, проводя смуглой кистью в воздухе в полуметре от Катиной плоти. — Спи… спи.

Скачки тут же прекращаются. Катерина выдыхает, обессиленная, и автоматически опускается в кресло, а усевшись, осознает: перед нею богиня, в паре с супругом давшая начало ВСЕМ вещам. Стоит. А она, Катя, сидит, развалившись, расставив колени и отдуваясь, как последняя деревенщина. Вцепившись в подлокотники, Саграда напрягает мышцы рук, собираясь вытащить обмякшее тело из такого уютного кресла.

— Отдыхай, — разрешает Уичаана и потягивается, точно кошка после сна. Большая кошка, хищная. Пантера. Тень от листьев оливы пятнает ее бронзовую кожу, довершая сходство. — Так зачем ты меня вызвала?

— Я… я не вызывала? — не то утверждает, не то спрашивает Катерина.

— Как это? — изумляется богиня и резким жестом выбрасывает руку вперед. Саграда из последних душевных сил заставляет себя не дергаться. — С мужскими богами спор начала? Начала! — Отгибается первый палец. — Войну им пообещала? Пообещала! — Второй палец. — Жертву принесла? Принесла. — Третий палец. — Свою жизнь посулила? Посулила! — Четвертый палец. — Дашь мне власть над сердцем гор — дам тебе все, что просишь.

Ну наглая, а? — безмолвно возмущается Камень. Еще и власть ей дай! Надо мной! Стерва.

— Войну? — лепечет Катя и опять не сознает, вопрос это или подтверждение.

— А как же, — с упоением в голосе произносит богиня-пантера. — Хотят войны — будет им война. Мужчи-и-ины.

— Ты! Отойди от нее! Быстро! — раздается окрик с крыльца. Даже не поворачиваясь, Саграда знает: то разгневанная итальянка целится в богиню из дедовского ружья невообразимой красоты. Норов у ружья тоже невообразимый. Выстрелит оно, даст осечку или взорвется в руках стрелка — никому не ведомо.

— Дай еще каши, — неожиданно жалобным голосом просит Уичаана. — Жрать охота. Потом пристрелишь. Есть у тебя каша?

— Да я много наварила… — теряется Тинучча. — Ты… Вы заходите, я сейчас.

И божество древнего, вымирающего народа, с хитрым видом подмигнув Катерине, уходит в дом. Есть ризотто и строить военные планы против молодых, наглых, самоуверенных мужских богов.

— Я спрашиваю, когда это кончится? — бормочет в пространство Саграда.

Сама виновата, отвечает Глаз бога-ягуара. Какого Питао-Сиха[128] ты ее вызвала? Она же никому житья не даст!

А ты? — ярится Катерина. Сам меня во все втянул и сам попрекаешь?

Я? Я тебя втянул? Это ТЫ меня втянула, одним глотком, шлюха ты дьяволова! — рычит Камень. Лежал бы сейчас в мусорной куче, спал себе вечным сном, никого не трогал! Нет, пришла, совратила, растворила в себе, протащила через ад, через небо, через всё! Я тебе что, оберег копеечный, чтоб мною помыкать? Я, между прочим, великая природная сила!

— Ругаетесь, как старые супруги, — хихикает Уичаана, перевесившись через подоконник. — Скажи ему: я тоже тебя люблю. И иди есть.

— Я тоже тебя люблю, — покорно бормочет Катя.

То-то же, довольно отзывается дар бога-земледержца. То-то же.

Кэт не доносит руку до рта. Не судьба ей выпить собственной крови за будущую отцеубийцу, за дочь свою, словом матери отданную на волю дьявола. Запах крови, хмельной и пряный, будто теплое вино, отдаляется, руки Саграды растут, удлиняются, будто ветви тысячелетнего дерева, будто дороги, по которым гонит ее судьба. Она лежит, распятая на кресте дорожной развилки, под перекрестными лучами солнца и луны, под перекрестными взглядами женщин, стоящих по левую руку Кэт и по правую, в изножье и в изголовье. И только одну из них Пута дель Дьябло знает — или думает, что знает. Китти, ее уродливая половина, ее защитница, ее предательница. Львиноголовая встает на колени в дорожную пыль и низко опускает голову, почти упираясь лбом в лоб Саграды. Она напугана, дрожит и хнычет, словно больной котенок. Кэт ее очень жаль. И себя тоже жаль. Пута дель Дьябло чувствует: обе они пропали, пропали без надежды на спасение.

Пиратка боится этих женщин, что глядят на нее с бесконечным, вселенским равнодушием. Вернее, она боится ВСЕХ женщин, не видя в них сестер, а видя лишь исчадия ада. Ада под названием «жизнь». Жестокие маленькие шлюхи с ножом за подвязкой и еще одним — за низко вырезанным корсажем. Ласковые с гостями и беспощадные с девками хозяйки борделей. Прошедшие огонь и воду содержанки богатых господ, всегда готовые предать, унизить, уничтожить. Порядочные женщины, рядом с которыми дьяволицы из борделей кажутся почти милосердными.

Весь ужас перед дочерьми Евы взрывается внутри Кэт, точно на Саграду падает солнце. Падает, брызжа яростью, жадное и смертоносное, раскрывая алую по краям и белую посередке пасть. Огненный кокон обнимает плоть Пута дель Дьябло, она горит, горит заживо. И одновременно мерзнет под ледяным, вымораживающим глазом луны. Китти скулит и лижет щеку Кэт, проходясь невыносимо шершавым языком по свежему ожогу, по сморщенному веку, по обнажившемуся виску, где волосы спеклись в колтун и воняют паленым. Саграда хрипит и дергается, пытаясь оторвать демона от себя, но не в силах поднять руку, тяжелую и длинную, словно рухнувшая грот-мачта. Тем временем лицо и тело ее становятся углем и пеплом, кровь кипит и сворачивается в ранах, а Китти торопливо слизывает ее огромным жадным языком.

Моя кровь против меня… моя душа против меня… мое тело против меня… — шепчет без голоса Пута дель Дьябло. У нее больше нет ничего своего, верного, надежного: ни ребенка, ни тела, ни души. Но ведь она много лет так жила, пора бы привыкнуть. А вместо этого за несколько месяцев Кэт привыкла к другому: к всеведенью Эби, к послушанию Китти, к любви милорда. Она, продажная девка, узнала, что мужская любовь может приносить наслаждение, что дети годятся не только для повышения статуса. И все, как всегда, оказалось ложью, мороком, навью.

Сейчас ее убьют и демоница, предавшая сестру, обглодает ее кости.

Она отомстит. Не знает кому, не знает как, но отомстит. Она поднимется из груды праха, даже если придется заплатить остатками своей души, изорванной, измаранной, изнасилованной — поднимется и отомстит.

— Не жадничай, Омесиуатль,[129] ты ее прикончишь. Не наигралась еще с огнем-то? — произносит кто-то по левую сторону Кэт — замерзшую, потерявшую чувствительность (и слава богу!), но целую и невредимую сторону.

— Еще… еще немножко, Макошь,[130] — жадный, задыхающийся голос — там, где все черно от сажи и серо от пепла, где плоть Кэт истаивает дымом.

Макошь снисходительно молчит, а Саграда обреченно закрывает глаза. Глаз. Второй уже не закроешь — веко сожжено, глазное яблоко превратилось в фарфор, выгорев изнутри. Обугленная щека стянута нелепой ухмылкой. Боль так велика, что сознание не может ее вместить и лишь понемногу иссякает, точно песок в песочных часах, истекает в небытие. Я вернусь, из последних сил клянется себе пиратка. Я вернусь за вами, подземные суки, найду того, кто вас добьет — и приду с ним сюда. По ваши души.

— Говорят тебе, хватит! — раздается шепот от изножья, шепот, громче, чем грохот прибоя. «Ты обещана мне», слышится Кэт. И холодная вода обнимает ее колени.

— Лясирен,[131] заступница… — посмеивается Макошь. — Не бросила девчонку?

— Чальчиутликуэ,[132] не мешай! — рычит Омесиуатль, оторвавшись, наконец, от обожженного тела пиратки.

Спаси меня, море, умоляет Кэт, я заплачу. Собой и всем, что имею. Помоги…

— Заплатиш-ш-шь, заплатиш-ш-шь, — шипит волна. — Всей оставшейся жизнью заплатиш-ш-шь. Ты моя, дитя. Возвращ-щ-щайся ко мне, душ-ш-ша моя…

Саграда не противится. Ей больше нечем противиться, она распята, раздавлена, разделена между водой, огнем и навью.

Старые богини совещаются над телом Пута дель Дьябло, бранятся, словно базарные торговки, подсчитывают прибыль и убыль, покуда Китти забирает себе сестрину боль, ужас и отчаяние. Кэт вслушивает в спор богинь и пытается понять, что на кону, КЕМ она должна пожертвовать на сей раз. У меня ничего не осталось! Мне нечего дать вам! — хочет крикнуть она, но ее удел сейчас — немота. Немота и повиновение.

Омесиуатль, прекрасная, несмотря на низкий, скошенный назад лоб, плоский нос и узкие звериные глаза, небрежно опирается на копье, облизывает пухлые губы и вся сияет, точно золотая статуя. Макошь, чьи золотые косы падают до самой земли, светится отраженным светом, будто лунный диск. Серебро ее бликов щедро осыпает кожу и волосы темной, растворяющейся в тенях Лясирен. И нет им дела ни до Саграды, ни до ее сестры-демоницы. Они были, есть и пребудут вечно. Зачем им израненная пиратка? Какие игры затеяли боги на сей раз? Абигаэль бы подсказала, тоскливо вздыхает Кэт. Она бы помогла мне, Эби, малышка моя. Но хорошо, что ее здесь нет. Хорошо, что она у Велиара. Или у Люцифера. Всё лучше, чем быть игрушкой старых богинь.