Инесса Ципоркина – Личный демон. Книга 2 (страница 31)

Катерина цепляется за борт ландолета — не вылететь бы на повороте — и беззвучно посмеивается: безумное бегство сильно смахивает на романтическое похищение невесты со свадьбы. И пусть на Кате не свадебное платье, а разрезанная до колен папская альба, но если особо не вглядываться, сойдет.

— Куда мы едем? — перекрикивая свист ветра в ушах, интересуется бывшая папесса.

— К Тинучче! В деревню! — горланит Люцифер. В его голосе слышен азарт и залихватская радость. — Тебе весело?

— Еще бы, — усмехается Катерина.

Еще бы.

Мрачные палаццо, похожие в сумерках на рядовые бараки, провожают экипаж темными глазами окон из-под выгнутых арками бровей, изумляются: куда эти сумасшедшие скачут по крутым улицам Вечного города? Что за спешка, что за неуважение! Погони нет, могли бы ехать неспешно, любоваться на холмы, дворцы, фонтаны — напоследок, перед расставанием. Зеленый, будто нефрит, Тибр пенится в глубоком ущелье, играет перекатами, точно горная река, мосты, уставленные женоподобными ангелами, светятся во мгле, как серебряные кольца, во множестве нанизанные на палец.

Скоро и Рим останется позади — так же, как Ватикан, великая трясина лжи. В деревеньке на высоком холме, среди добрых людей, не ведающих, кого приютили, спрячет Саграда свой позор и счастье. Соседи, конечно, пустят сплетню, что она мужняя жена, забеременевшая от любовника и сбежавшая с соблазнителем: на невинную девушку, утерявшую девство до свадьбы, Катя по возрасту не тянет. Ну да ничего, бог не выдаст, свинья не съест, живите счастливо, auguroni al nuovo arrivato![114] Нанесут пирогов и пеленок, справят колыбельку для дочки сатаны и антихриста. Еще и имя, чего доброго, выберут — нежное, девичье, вроде Джузеппы, что означает «Бог воздаст». То-то смеху будет.

Тряская, несмотря на рессоры, езда и бесконечно долгий день измотали маму хорошей девочки Джузи, будущего орудия божьего воздаяния. Голова сама собой клонилась набок. Жаль, что Денница сидит на кучерском месте. Как хорошо было бы упереться лбом ему в плечо и засопеть в полусне, слушая мерный стук копыт.

Когда Катин лоб действительно уперся в чье-то плечо, Саграда даже не поняла: ее желание исполнено, но… с оговорками. Рядом на сиденье возвышался Цапфуэль, до сих пор не сменивший кардинальскую мантию на цивильный наряд. Сидел, по-хозяйски оглядывая беглую папессу, точно прикидывая в уме, каким будет следующий ход — ЕГО ход. Свой-то Люцифер уже сделал.

— Как ты тут… Зачем? — только и может выдавить Катерина, потирая глаза и понимая бесполезность любых расспросов. Все и так ясно: от ангельского воинства не скрыться, сколько ни скачи. Найдут в любых глухоманях, пройдут сквозь двери и засовы, ворвутся в личное пространство и спросят, вот как сейчас:

— Что дальше делать думаешь?

— А ты догадайся, — ядовито парирует Катя, запахивая дырявое папское облачение на животе.

— Да я не об этом, — пренебрежительно отмахивается Уриил. Катин ребенок для него «это», нечистый плод животной страсти. — Святой Престол по вашей милости без понтифика остался.

— Гонория изберите! — хохочет владыка преисподней. — Есть у вас в запасе какой-никакой Гонорий?

— Что еще за Гонорий?!! — неожиданно высоким голосом взвизгивает ангел.

И Катерина, чувствуя себя удивительно свободной, присоединяет свой смех к смеху Денницы.

Глава 11

Ядовитая пища богов

Кэт чует ловушку, но все равно идет след в след за поводырем своим, пекельным богом Яссой — идет, как слепая. Да она и есть слепая здесь, в безвременье Самайна, где всякий живой — слепец. Потому что хоть краем губ, а невозможно не коснуться чаши, поднесенной Хозяином нави. Взятый навью, разлученный с явью гость осеннего праздника умирания видит не то, что есть. Не то и не тех.

Саграда видит на месте Яссы — Торо. Его кряжистую фигуру, его кривоватую улыбку, его щегольскую эспаньолку — все такое знакомое, примелькавшееся, телесное. Но вот Испанский Бык резко поворачивает голову и глаза его исчезают, их сменяет исчерна-багровая пустота выжженных глазниц. Тогда пиратка вспоминает: ЭТО — не ее Торо. Перед нею водчий на путях Самайна, очередной странный бог из тех, что никак не решат, просыпаться им следующей весной или нет.

Поводыри здешние — все как один злодеи и хитрецы. Их много и каждый кружит душу живую по своим весям, избегая других богов, словно хищник, обходящий чужую охотничью территорию. Эби подсказывает матери: привратник с кабаньим рылом бродит по наружным галереям, никогда не заходя в пиршественный зал, будто отлучили его от последнего пира богов и духов; многоликий Ясса показывает комнаты памяти тем, кто сподобился глотнуть молока небесной коровы, однако не уснул вечным сном на пороге. И в конце концов приводит к очагу Кет Круаха, к котлу с дарами земли и крови.

В котле отдают бульону аромат неведомые травы, на дне вывариваются мозговые кости, огромные, точно из скелета доисторических монстров, на поверхность выносит золотые монетки жира и куски мяса непривычного цвета. За этим кружением можно наблюдать бесконечно, впитывая запах, одновременно притягательный и тошнотворный.

Горе тому из смертных, кто отведает пищи богов. И вечный укор тому, кто не отведает.

Пута дель Дьябло больше не может противиться — ни своей жажде, ни своей судьбе, ни тому, как тьма заполняет ее изнутри, натягивает тело на себя, словно перчатку на руку. Пекельный бог, будто заправский повар, берет огромную разливательную ложку и бьет ею по краю котла. Вечно полный золотой котел поет, точно не заполнен ничем, кроме резонирующей пустоты: нннцанннг… нннцанннг… — и тонким лязгом отзывается посуда на столах, составленных вкруговую. Ясса зачерпывает целый половник варева и подносит к губам Кэт, глазами приказывая: прими! Пиратка стискивает зубы и кулаки, поджимает пальцы на ногах, вспоминает былую пиратскую выучку, готовится к бою. Перво-наперво — забыть о возможных ранах, боли и смерти, затем — превратиться в снаряд, пролагающий путь к цели сквозь живую плоть… и последнее, самое важное — не поддаваться на вражеские уловки.

Ты не Торо! — мотает она головой, потихоньку отступая назад. И натыкается спиной на стену из мышц и костей. Грудные мышцы и мышцы живота, дельтовидные мышцы, сомкнутые плечо к плечу — на ощупь словно мрамор, холодный мрамор статуй, за спиной Пута дель Дьябло точно живой барельеф из ниоткуда возник. Он не дает Пута дель Дьябло ни убежать, ни даже отвернуться: твердые пальцы сжимают шею и впиваются в затылок, жесткая ладонь охватывает подбородок Кэт, тянет вниз — пока еще недостаточно сильно. Гладкое и горячее тычется в губы, Саграда мычит, не открывая рта. Мама, не отдавай меня, мама, шепчет Эби. Мама, я не хочу уходить. Мама, скажи им, пусть оставят меня в покое! Мама…

— Пей! — произносит справа взрыкивающий, низкий и резкий голос. Так может говорить разумное существо с головой льва. Или почти разумное. Химера. Ламашту. Китти.

— Пей, — из-за левого плеча вторит граф Солсбери. Сесил. Велиар. Отец ребенка Кэт, безумец, демон и убийца. — Абигаэль не хочет рождаться. Ей страшно, она уничтожит вас обеих, лишь бы не появляться на свет. Верь мне, не ей.

Но Пута дель Дьябло слышит не его, а только голос в собственной голове, под черепом словно вулкан взорвался, грохочет и воет: беги! спасайся! От этого воя сознание бьется в конвульсиях, будто умирающее животное, в ушах звенит — да так, что кажется, эхо гуляет по залу. Море, шепча: «Ты обещана мне!», подступает к окнам, вливается в раскрытые двери; у Яссы, держащего ложку в объеденной рыбами руке, больше нет лица, только голый череп под черной треуголкой с золотым галуном; мертвецы с вырванными сердцами и глотками карабкаются по вантам, ставят паруса, садятся на весла, валятся за борт и тают в толще воды — так отражение тает в толще стекла — в тот самый миг, как на горизонте зеленым горбом выгибается Тортуга; безумный Сесил стоит у руля корабля-призрака за полвека до пустых палуб и неизъяснимой жути «Марии Селесты»…[115] Значит, умная девочка Эби перешла от бесполезных рыданий к крупнокалиберному оружию — к страхам? Рассчитываешь привести мамочку к покорности, в считанные минуты свести ее с ума, запереться в ее утробе от мира, точно в теплой, влажной, комфортабельной тюрьме — и пускай тюремщик противостоит штормам и ветрам за вас обоих?

И тогда Саграда открывает рот, принимая в себя пищу богов — переперченную, пересоленную и чересчур жирную для амброзии.

Почти сразу же ей становится тесно в собственной коже, в животе саламандрой разворачивается боль, все жарче и шире, шире и жарче, прожигает насквозь до пота на лбу, до невозможности держать спину и свести вместе расставленные, ослабевшие ноги. Нижние юбки, мокрые от плодных вод, липнут к бедрам, человеческое тело сдается и берет то, что может получить, отдавая то, что может отдать.

Вопль рвется из глотки, выбивая мозг через уши. Волны огня и давления сменяются четкими, безошибочными взмахами когтей, полосующих Кэт изнутри. Пиратке мерещится то огромная игуана с колючим гребнем, бьющаяся у нее в утробе, то горячее, тяжелое ядро, раздвигающее кости, стремящееся выйти через узкие, мальчишеские бедра — спереди, сзади, отовсюду сразу, проломив дыру между ослабевших ног. И ползут, сочась кровью, разрывы, отчего Саграда то воет дуэтом с Китти, то дышит мелкими, частыми вдохами-выдохами, черпая силы в злости.