Инесса Ципоркина – Личный демон. Книга 2 (страница 24)

У меня ж еще тонзура на макушке выбрита, с тоской думает Катя. Странные они, райские соблазны: радостей никаких, одни сплошные жертвы во имя карьеры.

— Мое искушение в том и состоит, чтоб совладать с собой и оставить тебя в живых? — сухо интересуется Катерина. Уриил раскатисто хохочет над шуткой. А потом заводит шарманку по новой. И кружит собеседницу по галерее, кружит, словно подкарауливает кого-то.

— Вы, люди, не понимаете, которую сторону себя кормить и холить. Оттого и никогда не получаете желаемого. На земле не получаете, в преисподней не получаете… А здесь — пожалуйста, бери, сколько унесешь. Не надо бороться с собой и себя же ради себя ломать. Ад может накормить до отвала лишь одну сторону тебя — зверски жадную тень. Зато уважаемой, достойной части тебя ему предложить нечего. — Ангел луны цокает языком, как бы сочувствуя бедности адского ассортимента соблазнов. — Ну что он тебе даст, останься ты Священной Шлюхой? Фан-клуб в виде секты сатанистов? А здесь твоим фан-клубом станут все христиане мира. Что тебя ждет с паствой дьявола? Дурацкие игры с огнем на Бельтейн, Самайн и Йоль, да переперченная жратва на Имболк.[81] Христианские обряды куда масштабнее. И не надо больше прятаться, огрызаться, страдать от осуждения людского. Ты — понтифик, твои дела — пример для подражания, твое слово — закон для верующих! Разве это не возбуждает? — игриво подмигивает мнимому Иоанну госсекретарь Святого Престола.

— Мы уже давно выяснили, что меня возбуждает, — бурчит Катя.

— И сильные мужские руки мы тебе тоже предоставим! — пылко, точно страховой агент клиенту, клянется Уриил. — Узнав, что ты женщина, вся папская курия к тебе эти самые руки потянет, знай выбирай подходящие. В твоем… — тут ангел оглядывает Катин живот, на котором папская стола лежит абсолютно плоско. Пока. — …положении, Катенька, больше не нужно стыдиться того, что в постели ты снизу, а по жизни… Впрочем, по жизни ты тоже снизу. По старой женской привычке. Но ведь это легко изменить, твое святейшество. Реши, чего хочет твой внутренний зверь, а чего — Супер-Эго. Оно ведь также имеет право на прихоти, на амбиции, на разгул. Одно твое слово — и Ватикан утонет в разврате. Или запылают костры очищения, а уж топливо для них найдется. Одно. Твое. Слово. И мы с камерленго[82] все устроим. Кстати! Знакомься, твой камерленго.

Легко (а как же иначе — с куклами все легко, усмехается про себя Катерина) Цапфуэль разворачивает папессу навстречу идущему по коридору человеку.

И у Кати перехватывает дыхание — надолго. К ней в кардинальской сутане приближается Тайгерм. Мореход. Денница.

Бывшая Саграда стремится к своему князю всем телом, всем существом своим, ожидая, что сейчас широкие знакомые ладони обхватят ее лицо — и пропадет чертов Ватикан с его кровавыми призраками и златотканными одеждами поверх грязного белья. Люцифер (он это, он, если Катерина и ошиблась, то Денница-младшая, всеведущее маковое зерно, ошибиться не могла и тоже стремилась отцу навстречу) осторожно берет ее руку в свою, переворачивает тыльной стороной и касается губами кольца рыбака:[83]

— Счастлив служить вашему святейшеству.

Катя смотрит в его темные глаза, темные настолько, что зрачок кажется светлее радужки и в нем дрожит синеватая искра, будто в черном агате, который зовется магическим, смотрит и произносит ровным голосом:

— Принимаю вашу службу, камерленго.

Значит, игра продолжается. У небес полным-полно планов на твою шашку, Катерина. Но, может быть, тебе удастся выйти в дамки или остаться на доске в одиночестве. И тогда безжалостные игроки оставят, наконец, тебя — тебе.

Время перед праздниками — мертвое и бешеное одновременно — летит и стоит на месте. Таким, как Кэт, занять себя нечем. Ни к мессе она не пойдет, ни гостей не назовет в свой скромный, не сказать бы бедный домишко. Но она может испечь пирог в канун овеянного дыханием смерти Самайна — и по-соседски навестить дурного брухо,[84] дабы вразумить: не навреди. Будь осторожен и мягок с моим хозяином. Пощади его, даже если он сам себя не щадит. Потому что когда сталь вытеснит золото из прекрасной его шевелюры, когда неуклюжее ведовство иссушит крепкую графскую плоть — демоны Сесила придут за тобой, колдун.

Пирог определенно не удался. Потеки горелого масла на боках, жухлая начинка, вздутое опухолью днище сделали его изгоем среди аппетитных, зовущих собратьев. Пирог — что мужчина, говорила Абойо, передержишь — сгорит до углей, недодержишь — окажется пресным и клеклым. Сама она, впрочем, пренебрегала и пирогами, и мужчинами. Как будто искала, что бы такого новенького приготовить, неведомых, нездешних яств, превращающих людей в разного рода зверье.

Что ж, каков визит, таково и подношенье. Увязав пирог в салфетку, Кэт выходит за порог в сопровождении Рибки, плетущей вязь из сплетен и страшилок об окоченевших колибри, завернутых в пряди человеческих волос: птицы, мол, нашептывают на ухо колдуну, кто сглазил клиента, кому срок помереть от порчи, выедающей потроха, а кому жить, заслонившись оберегом от бесов, что клубятся серым торнадо вокруг желанной добычи, жить, заплатив несбиваемо высокую цену за спасение того, чего все равно не спасти. Мысли о шепоте мертвых птиц преследуют Саграду до самого дома Сорсье. Доложат ли они брухо, что на его посетительнице амулет посильнее всего, что он видел в жизни и, может быть, всего, что увидит после смерти?

Камень порчи оттягивает янтари ожерелья вниз, греет, точно не до конца остывший уголь в разворошенном костре. Надо же, рассеянно думает Пута дель Дьябло, алмаз и уголь — близнецы, свет и тень, словно грани одного «я» — но оба жгучие, как огонь ордалий.[85] Кэт старается отвлечься, сдержать нетерпение Камня, которое чувствует кожей, нервами, животом, где рыбкой бьется Абигаэль.

Наверное, дома всех колдунов изнутри одинаковы, каковы бы ни были извне — драгоценности в груде стекляшек, истинная сила вперемешку с нелепыми хитростями. Но Сорсье самонадеян, он с порога намекает на род своих занятий: раскоряченная шила-на-гиг[86] зияет на входящих распахнутой вульвой, словно голодной пастью. Пута дель Дьябло с усмешкой салютует жадной дырке: привет, сестрица! — и входит в ту пасть, что пониже.

За дверью мир выцветает в гризайль,[87] кругом лишь черное и серое. Воздух гладит по лицу, будто невидимая паутина, стены кажутся затканными дымчатым паучьим шелком. Хотя вблизи видно — кругом просто занавеси и гобелены, гобелены и занавеси, бархатные от пыли. Узкий коридор идет под уклон, точно кроличья нора и впадает в комнату, гудящую от напряжения и сияющую грозовыми огнями святого Эльма — аккурат по краям щита в форме перевернутой звезды. Щита, на котором головой вниз распят граф Солсбери.

Лицо его, опрокинутое, залитое потом, с крепко зажмуренными глазами и оскаленным ртом, вызывает у Кэт неуместную ярость. С опозданием на несколько секунд она понимает: ярость принадлежит Эби. Папочку обидели. Кто-то поплатится за это.

А вот и он. Обидчик. Сорсье выглядывает из-за щита, одергивает на себе одежду, мнет обшлага рубашки, вертит шеей, весь приплясывает — не то от страха, не то от предвкушения. Осторожный и быстрый, он похож на паука, трогающего края ловчей сети: крепко ли в ней засела добыча? Что там — беспомощная бабочка или ядовитая оса? Саграда ощущает себя осой-тифией, прячущей в недрах черного брюшка смерть для паука-брухо и притворяется надежно пойманной, растерянной.

— Я привела ее, дядя, — чуть слышно шелестит за спиной Кэт служанка. Племянница Сорсье, Ребекка, чье имя значит «ловушка». Дружная семейка.

— Пирога не хотите, сосед? — паясничает Пута дель Дьябло. — Не отравленный!

Цепкие пальцы Ривки отнимают узел с пирогом, распутывают салфетку, разламывают творение кулинарного таланта Кэт. Жалкое творение сомнительного таланта. Непонятно, что рассчитывает найти в начинке предательница-служанка — нож? освященный амулет? Жирная масса из сыра и зелени стекает по рукам Ребекки Сорсье, на вид напоминая гной. Леди Кэти демонстративно морщит нос:

— Фу, девочка, кто тебя только воспитывал!

— Молчи, дьяволова подстилка! — визжит Ривка.

— Завидуй молча, — усмехается Кэт, присаживаясь перед щитом на корточки.

— Кхн-а-а… — прочищает горло граф, открывая заплывшие глаза. — С-с-саграда. Спасительница.

— А может, я пришла посмотреть, как тебя убивают, муженек, — шепчет пиратка, впервые признав Сесила — супругом.

— Меня? — звучным, глубоким голосом вопрошает милорд. Человеческое тело, подвешенное вниз головой, исхлестанное плетью и исколотое ножом, едва выдерживает дрожь этого голоса, жилы на шее набухают так, будто вот-вот лопнут.

— Мы не причиним тебе вреда, — вкрадчиво обещает брухо. — И ему тоже. Если демон изыдет…

— …то его вместилищем станешь ты! — Кэт выбрасывает руку в сторону Сорсье. Тот отшатывается со скоростью напуганного насекомого. — Или тебе мало одного демона в твоем теле?

— К-к-какого д-демона? — заикается Ривка, цепляясь за дядины плечи. Сальные следы расплываются на ткани сюртука. Выходной наряд месье Сорсье гибнет на глазах, убитый пирогом с сыром.

— Мурмур, отзовись, — грохочет Камень, раздирая горло Саграды подземным, низким гулом.

— Я-а-а-а зде-е-есь… — воет Сорсье, корчась, точно от желудочных колик. Он едва стоит на ногах и упал бы, кабы не поддержка племянницы.