Инесса Ципоркина – Личный демон. Книга 2 (страница 15)
А Камень лишь вздохнул несыто и снова заснул. Во сне же видел свои грядущие приключения и пути, по суше и по водам, по пеплу и по крови, явные и скрытые, долгие и короткие. Словно четырехчастные четки-розарий[48] перебирал, с молитвой и размышлением. Только вот кому молился, какие тайны припоминал — про то самому князю тьмы неведомо, хоть они с камнем порчи, кажется, и родня.
Катя тянется к виску Андрея, серебряному-серебряному, он весь в полутьме этой — точно печальная статуя, выкрашенная серебрянкой, яркой, дешево блестящей на солнце и обретающей таинственное лунное свечение в сумерках. За окном ясный день, а тут, в комнате паладина, пойманного в сеть дорог — вечные сумерки.
— Зачем ты ввязался в это, Андрюша? — шепчет Катерина, разглаживая морщины, прорезавшие небритую щеку. Морщины не разглаживаются, только глубже становятся и множатся, множатся. Лицо Анджея на Катиных глазах стареет на много лет. Он седой совсем, кожа обтягивает скулы, обрисовывает тяжи мышц, складками закрывает глаза, едва заметно пульсирует на шее и висках. Вечный рыцарь. Как Вечный жид. Лишенный дара вечной молодости, красоты и силы, которым ад наделил демона Велиара, усталый, обескровленный, распятый на кресте дорог и развилок.
— Я… не… знаю… — дергано выдыхает Андрей. — Но ведь я это заслужил.
— Чем? Чем ты ЭТО заслужил?
— Всем, — шепчет Вечный рыцарь. — Я дурной сын. Неудачник. И приношу несчастья тем, кто меня любит. Я должен быть один.
Понятно. Еще один сгорел в топке материнской любви и ревности. Есть же такая любовь, что все уничтожает. Истинный камень порчи.
Катя вспоминает Витькино лицо в глубине золотых глаз Абойо. Такое взрослое, такое… мужское. Вспоминает ужас, нахлынувший при мысли о посторонней женщине, взрослой женщине, знающей, чего — кого! — она хочет, а хочет она моего сына, моего мальчика, она возьмет его за руку и уведет, уведет насовсем, мы больше не встретимся с ним за завтраком, он, сонный и теплый, больше не будет пялиться в холодильник, будто в телевизор, не будет обиженно пыхтеть «Ну ма-а-ам!», получив по заду полотенцем. Он уже никогда не будет ребенком, он уже никогда не будет моим. Потому что пришла взрослая, черт бы ее побрал, женщина и сделала из мальчишки мужчину — незнакомое, опасное, жестокое существо. Такое же, как она сама. Оставив меня за бортом, словно какой-то балласт!
И еще сорок тысяч бла-бла-бла на тему «Да как она могла! Да как он мог! Да как они могли!» Пустые, никчемные старушечьи бредни, попытки подменить любовь благодарностью и в благодарность отказаться от любви. А лучше заодно и от жизни, и от себя.
Хорошо, что рука у меня не дрогнула снести башку своей внутренней Иокасте,[49] думает Катерина. Иначе что бы мне помешало сдавить его в объятьях, точно он корабль, а я — гигантский спрут, и приказать «Тони!»? Витя добрый, отзывчивый мальчик, он бы послушно пошел ко дну с грузом материнской заботы. Из добрых, отзывчивых мальчиков получаются отличные задроты, в душе мечтающие быть рыцарями. Спасителями сладких кретинок, влипающих в неприятности. Укротителями коварных колдуний, которые сами по себе есть неприятность. Они несут проклятия, наложенные родными матерями, волокут их по жизни, с горки — под горку, с горки — под горку, мученики материнской запретной страсти, крестоносцы-искупители родительских грехов.
Лучше бы мне умереть тогда, у подножья трона твоего, Денница, думает Катя. Не хочу знать о себе такое, не хочу прозревать, не хочу быть после этого. Не верю себе больше.
Откуда-то доносится звук колокольчика. Катерина узнает тембр: это гханта,[50] «переживающая пустоту». Где-то, в тихом месте, врачующем душу, на колючих ветвях кустарника плещут разноцветные платки, охраняющие души умерших монахов, крыши пагод лодками плывут по ветру. И тает, тает в воздухе звук зерна творения, воспевает пустоту, природу всех явлений. Не ругай себя, мам. Не надо. Ты справишься. Ты сильнее Камня. Я, твой сын, верю тебе, верю в тебя. Пока, мам. Увидимся.
И Катино сердце взлетает, будто парус, поймавший ветер.
И все-таки она уходит от паладина своего, уходит к своему дьяволу. Потому что выбор между рыцарем и негодяем всегда не в пользу рыцаря — что в любви, что на войне. Разве что негодяем окажется рыцарь. Как Ланселот, потерявший свой Грааль, прелюбодействующий с Гиневрой, лгущий ради любви и греха — снова, и снова, и снова.
Нет тебе спасения от лжи, королева, хоть ты останься с Артуром, хоть сбеги с Ланселотом, хоть выходи за Мордреда.[52] Ложь под ногами твоими и над головой твоей, ложью ты дышишь и ложью укрываешься. Иди к дьяволу, вернись в ад, по широкому кругу винтовой лестницы, началом гигантской пружины падающей в немыслимую глубину — вниз, вниз, вниз, в основание часов.
Часами, отсчитывающими время, была сама земля. Преисподняя была пружиной их, источником их энергии. А небеса были рукой, на которую часы надеты. И только обладателя руки часы никогда не видели, да и небеса знали о нем не слишком много — лишь то, что он где-то рядом и повелевает всем.
Катя ползет по ступенькам, преодолевая виток за витком, плечом задевая выкрошенный камень, стараясь держаться подальше от пропасти, из которой сочится наверх сухой, колкий воздух с запахом паучьих тенёт и смертной боли. Именно здесь, в лестничном круженье она понимает: у ада нет врат. Как и у рая. Ни врат, ни решеток, ни Цербера, ни святого Петра — ничего нет. Ну, может, Цербер с Петром есть, но заняты они совсем не тем, что приписывают легенды. Ни преисподней, ни райским кущам не нужны заборы, охранники, периметр. Готов прийти — приходи и оставайся. Решился уйти — иди, кто тебя держит. Весь вопрос в том, уйдешь ли ты, как собирался, или ступишь за порог, поблукаешь и вернешься — по кругу, по широкому кругу танца стрелок на земных часах. Вот она, Катерина, возвращается. И уже не первый раз. Далеко не первый.
Тянет ее сюда, под землю, тянет. Точно змею или дракайну,[53] волокущую за собой тяжкий чешуйчатый хвост грехов и лжей. Забиться в нору, переждать гнев, переспать боль, пережить стыд. И чем чище была очередная прожитая жизнь, тем гаже пятна от немногих грехов, тем мучительнее тяга в темные недра, в земляной запах, в сыростью истекающие стены: не трожьте, не зовите, не поднимайте из дремы. Спать хочу, свернуть угольно-блестящие кольца вокруг всей геенны, пружинки моей ненаглядной, лабиринта моего родного — и так замереть, редко-редко дыша в уроборическом вещем сне, провидя будущее и ужасаясь ему не меньше, а, пожалуй, даже больше, чем прошлому.
В покоях Денницы неуютно. Есть такие пышные апартаменты, в которых не зазорно проживать и королю, но не выжить и летучей мыши. Само собой, в них имеются циклопический камин и бескрайняя кровать под балдахином. То же и здесь: камин, испускающий волны жара, которые тянутся горячими опахалами, но остывают, не досягая ни стен, ни потолка; вытертая тяжелая сень над кроватью, скрывающая в тени лицо того, кто лежит, раскинувшись в простынях морской звездой; вечная темень за окном — а может, и не окно это вовсе, витражные стеклышки прямо на стену положены, сверкают отблесками свечей, будто звериные глаза из чащи, каждое твое движение подмечают.
Катерина решительно вышла на середину, чтоб им виднее было. А заодно и тому, на кровати. Это, кстати, оказался чертов кедеш Велиар. Белиал. Агриэль. При каждой встрече Катя узнавала о вселенском интригане с телом античного бога что-то новое, давно знакомое, но до определенной поры тщательно укрытое в памяти. Имена. Привычки. Роли. Таланты. Подляны.
При виде Катерины глаза Велиара-Белиала-Агриэля блеснули свирепой радостью: пришла! Забава продолжается!
Глянул и запел сильным высоким голосом под перебор невесть откуда взявшейся гитары:
Катерина усмехнулась, ожидая продолжения, как в старом фильме было: «Но пречистая сердечно заступилась за него…», а Велиар подмигнул и со смаком врубил полную громкость, аж сень над ним вспучило:
И оборвал, глядя на Катю с ожиданием. Чего ждал? Возмущения пушкинским цинизмом? Не дождался и петь дальше не стал.
— Ну что, Пута Саграда? — поинтересовался. А вот Люцифер говорит просто «Саграда», вспомнила Катерина. Не уточняет, пута я или не пута. — Свиделись с рыцарем бедным?
«Свиделись» аколит ее дьявола произносит тем тоном, каким произносят «снюхались».
Все же Агриэль доволен — и не скрывает. Снова сила его хозяина отвесила плюху силе добра. Хотя есть у Кати сомнения насчет того добра, завесу над которым приоткрыла ей сгоревшая дрюнина душа. Или не сгоревшая, а закалившаяся, как сталь. И как сталь же, упрямая и жесткая. Неужто Велиар представлял их — вместе: огненную, бешеную душеньку Кэт, отпущенную на волю из клетки, которую выстроило вокруг нее очередное воплощение, и стального, непробиваемого Анджея? Думал, этим двоим пребывать врозь бессмысленно, когда вместе настолько веселее: она все вокруг разрушает, он — только себя, она его разъедает ржой, рассыпает в прах, он цепко держится за жизнь, за миссию свою, за высшие ценности, она ярится, поджигая землю у него под ногами, он стоит по пояс в огне, раскаленный, но не смягчившийся.