Инесса Ципоркина – Личный демон. Книга 1 (страница 42)

— А ну прекрати! — холодно отчеканил кто-то на немыслимой высоте. — Прекрати сейчас же, Денница.[37] Богом тебя прошу.

— Ты еще и не начинал просить, братец, — тихо и отчего-то тоскливо произнесла Абойо. — Сперва ты должен научиться просить. Как они. Люди.

Господи, помилуй… Я не буду больше, клянусь… не буду фантазировать, мечтать, жить… Ничего больше не буду, только помилуй мя, господи, спрячь от этих глаз, от смертной тени в душе моей, избавь от порчи, дьявольской порчи.

Он избавит меня от сети ловца, избавит от гибельной язвы. Перьями своими осенит меня, и под крылами Его я буду в безопасности; щит мой и ограждение — истина Его. Не убоюсь я ужасов ночных, и стрелы, летящей в меня днем, язвы, ходящей во мраке, разной заразы, опустошающей людей в полночь. Падут подле меня тысячи и десять тысяч одесную меня, но ко мне не приблизится. Лишь смотреть буду глазами своими и увижу возмездие грешникам. Ведь я сказал: «Господь — упование мое», Господа Всевышнего я избрал прибежищем своим. Не случится со мной зло и язва, не приблизится беда к жилищу моему, ибо ангелы мои заповедают обо мне — охраняют меня на всех путях моих. На руках несут меня, и не преткнусь я о камень ногою своею. На аспида и василиска не наступлю, попирать буду льва и дракона… — шептала Катя, вернее, кто-то шептал Кате прямо в голове, сама она слов не помнила, она их и не знала никогда, молитвы против порчи, против сети ловца, против язвы, ходящей во мраке. Кто-то, кого Катерина, обессиленная отвращением к себе, не узнавала, охранял ее, нес на руках, не давая ни шагу ступить по склизким от жира и крови полам адской кухни.

Расплескавшая метастазы тьма отступила, втянула гнилые нити в небольшое плотное тело опухоли, снова затаилась комком на дне омута, в глубине Катиной несовершенной души. Катя открыла глаза, словно створки заржавелых ворот отворила — с мучительным усилием. Над нею качалась тень ангельских крыльев — огромная, непроницаемая, райский шалаш размером с дворец. Она отрезала Катерину от напирающей со всех сторон преисподней, накрыла куполом защиты, так же, как музыка в наушниках когда-то давно, в прошлой жизни, спасала Катю от въедливого внешнего мира, подменяя истошный визг реальности на снисходительный музыкальный рык: «You and I were only animals, live and die like burning candles yeah…»[38]

Мы просто животные… И сгораем, как свечи… Не потому ли тебе так нравилась эта песня, что ты и есть животное, которому не дано ничего, кроме быстрой и грязной жизни-смерти-горения? Может быть, это ангел-хранитель пытался сказать тебе чуть больше, чем ты способна воспринять своим звериным умишком, где помещается лишь пара-тройка убогих «хочу» и ни одного «знаю»?

— Заткнись. Заткнись! Заткнись!!! — шептала Катерина все громче, вопила шепотом, без голоса, потому что голос весь иссяк, изошел из горла в попытке выблевать застрявшее внутри безумие, столь небрежно раскрытое Денницей.

— Он не заткнется, — печально сказала тьма в обрамлении аккреционного диска, заменявшая Уриилу лицо. Почему-то Катя была уверена, что перед нею Уриил, а не кто-то другой, безликий и безжалостный. — Внутренний голос не повинуется людским приказам. Иначе для вас, людей, все было бы очень просто.

Катерина представила себе, как заставляет Глазик умолкнуть. Навек. Без права заговорить даже ради спасения Катиной жизни. Как отгораживается от своего мучителя стенами, сложенными из тишины, как тот страдает, чуя жертву и изнывая от бессилия. Это было блаженство.

— А чьим? Чьим приказам он повинуется? — сипло, на выдохе.

— Его. — Темный провал лица поднимается вверх, туда, где над крыльями ангела гудит бессонный, жаркий ад. — Денница внушает тебе, что ты всего лишь зверь, ломает твою человеческую суть, пока она… пока она есть. Не верь — и спасешься.

Как можно не верить собственному внутреннему голосу? Чем возразить на его жестокие слова? Я никто. Ни помыслов, ни амбиций, ни крепостных стен, защищающих мою гордость от всевидящего взгляда Абойо.

— Я тебя вытащу, — убеждает Уриил. — Подниму вверх, на самое небо. Там ты увидишь себя такой, какой никогда не видела.

Не бегай от судьбы, умрешь уставшим, шепчет Люцифер голосом Глазика. Учись желать, повелевай мною, вторит Камень. Я больше не хочу сопротивляться сатане, теперь твоя очередь, безвольно роняет голову на грудь Кэт.

— Ты веришь, что я не зверь?

Непостижимым образом ангельский лик становится печален. Непроглядная черная дыра в обрамлении сверкающего и искрящего нимба глядит на Катю с жалостью. Конечно, я зверь. И для тебя, и для Денницы-Люцифера, и для любого другого божьего сынка, солдата элитарных ангельских полчищ. Зверь, которого так легко соблазнить надеждой.

— Вытащишь меня… А Витька? А Кэт? Они останутся здесь?

Уриил поникает. Его кираса, групповой портрет тысяч и тысяч отчаявшихся грешников, нависает над Катериной напоминанием обо всех, кто верил, будто ангелы добры. Катин взгляд скользит по сведенным мукой телам, по лицам, застывшим в немом крике. Ни единого шанса зверятам. Ни единого выхода с подводной лодки. Ни веры, ни достоинства, ни правды. Мир износился в войне между небом и геенной.

— За что ты хочешь их наказать?

Пусть ответит, о, пусть ответит! Пусть скажет, в чем вина мальчишки, не успевшего налгать и нагрешить, и женщины, триста лет искупающей то, к чему ее принудили Камень, боги и судьба.

— Это не наказание! — вскидывается Уриил. — Это их место! Кэт так и не научилась выходить из-под власти Денницы, а твоему сыну еще только предстоит помериться силой с… со своими страстями. Сейчас он целиком в руках Апрель. Не беспокойся, в его возрасте все трахаются с собственным безумием. Пройдет время и он изменится. Как изменилась ты. И ему откроется дорога, по которой я проведу тебя прямо сейчас…

Голос отдаляется, меркнет, превращается в белый шум. Искушение, осеняет Катю, вот что это такое. Абойо искушала меня исполнением животных желаний, Уриил искушает исполнением человеческих. Дьявол утолит мой голод и жажду, ангел подарит мне смысл и веру. Ну и о чем тут думать хорошей девочке Кате, всегда поступавшей правильно? Катерина горько усмехнулась: всегда есть о чем подумать. Например, о цене.

Цена у небес и преисподней одна, старая цена, верная, неизменная в веках. Душа. Душа, поддавшаяся искушению, зараженная предательством, точно гнилью, не принадлежит хозяину. Она изменяет ему так же, как он сам изменил себе. И неважно, поддастся ли Катерина ангельскому или дьявольскому искушению — исход один: она предаст себя и будет обречена на муки. Так же, как Кэт, которой уже вынесен приговор и нет исхода. И слепой глаз ее, и обожженная плоть, которые Катя надеялась вылечить, взяв верх над Камнем — лишь малая толика нанесенных и зарубцевавшихся ран. Ран, вызвавших контрактуру[39] души. Кэт уже не разогнуться, не взглянуть в небо, не поддаться ангельскому искушению. Она нашла себе хозяина на целую вечность. Хозяйку.

И как только Катя поймет это, она вправе отказаться от пиратки, словно от бросового, отработанного материала, обратившись к небу, к далекой и заносчивой себе — такой, какой никто не видит Катерину с земли. Ради этой новой себя, наверное, можно пожертвовать не только прошлым в лице Кэт, но и будущим в лице Витьки. Наверное, можно. Наверное.

Все испытывают меня на прочность, вздохнула Катя. Кажется, я прохожу какую-то полосу препятствий для душ. Сейчас Абойо с Уриилом выясняют, сколько в моей душе верности и самоотречения. Страшно быть взвешенной на их весах и оказаться легковесной. Но еще страшней застрять в неизвестности, в недоделанности, в нереализованности. Вечно танцевать адский менуэт между ободранных туш и выкипающих котлов, обходя посолонь и противосолонь мир, где не бывает солнца. И надеяться, стыдливо и жарко, что однажды тебя заберут отсюда, как милый дедушка Константин Макарыч — настрадавшегося сироту Ваньку. Но письма детей не доходят до адресата и некому прикрикнуть на распоясавшихся ангелов, играющих с сатаной в орлянку на наши жизни. Так и будешь ждать избавления, пока не кончатся все эпохи и царства на земле.

Катерина едва слышно застонала и свернулась в руках Уриила в клубок, будто умирающий ребенок. Пусть мнимо правдивый Цапфуэль — такая же извращенная сволочь, живая ловчая яма, как и всё вокруг, другой возможности отдохнуть, кроме как у него на груди, не предвидится. Придется обрести покой прямо тут, в капкане обнимающих рук, в силках утешающей лжи.

— Ну что, как она? — деловито поинтересовался знакомый до отвращения голос, не мужской и не женский, не то драматический тенор, не то тяжелое, словно текучий мед, контральто.

— Спит, — шелохнулась нагретая Катиной щекой кираса. — Заездили мы ее. Строга ты, матушка Ата.

Еще бы. Ата, богиня безумия, строга с непокорными. Но те, кто поддался, находят приют в ее ладонях. Под куполом тишины, в шалаше из ангельских крыл. В ладонях Аты хорошо-о-о-о… Только Катя здесь не останется.

Ни. За. Что.

На мониторе развернулось строгое окошечко «Авторизоваться в осанна-в-вышних? да — нет» и Катерину пробрала дрожь. Хочет ли она авторизоваться? Знает ли, какой новый каверзный вопрос задаст таинственный сайт osanna-v-vyshnih.com? То, что вопросы еще будут, Катя не сомневалась. Никогда так не было, чтобы после первого тихого, нерешительного «да» робкую замарашку пустили в господские покои, дали просимое и не мучили подозрениями. Вот и сейчас новое окошко смутило Катерину богатым выбором авторизаций: родитель, супруг, влюбленный, творец, хулитель, дознаватель… Неужто обязательно раскалывать себя на части и взвешивать каждый осколок по отдельности? Что мешает человеку быть ЦЕЛЫМ?