Преданный друг Валерий Лагунов вспоминал:
– Она обижалась, ведь после того, как она переехала туда (в Мюнхен. – И. П.) жить, все уходило, уходило. «Кармен-сюита» не шла. Она мне звонила и говорила, «мне так неприятно, что “Кармен-сюита” не идет, такой полезный спектакль для балерин». Когда она ушла из жизни, стала «Кармен-сюита» идти. При ней не было. Но в Ленинграде Гергиев делал все время спектакли Щедрина. Они дружили, там и оперы были его, и балеты. В Москве ничего. Не любят, понимаете, таланты, завидуют.
После выхода книги «Я, Майя Плисецкая» балерину донимали: продолжение следует? Признаваясь, что написать книгу самой было «потруднее, чем танцевать всех лебедей, вместе взятых», она через три года говорила категорично (что хорошо умела): «Продолжения не будет. Тем более что кошмаров вроде преследований КГБ или запрещений моих спектаклей я в последние годы не переживала. Одними же радостями внимание читателей не удержишь. А скуку вызывать я не хочу. И слава богу, вот такой реакции не было ни у кого. “Мало кому понравится” – был и такой отзыв на мою книгу. Имелись в виду “заинтересованные” лица. И на самом деле обиделись и те, кому от меня досталось, и многие из тех, кого похвалила, – им показалось мало, а больше всего – те, кого “забыла” упомянуть». А в дневнике сетует: «Написав книгу, я решила, что ответила на все вопросы. Ничего подобного. Только после книги они и появились. Странно очень. Задают вопросы, на которые полностью отвечено. Хотят услышать то же самое? Или совсем другое? Почему-то обидно». И через одиннадцать лет после первого издания: «Книга точно выражает время, о котором я писала. Любое вмешательство может только разрушить ее. И даже продолжать – просто нельзя. Книга в России выходит уже восьмым тиражом, переведена на четырнадцать языков, сейчас переводится на китайский. Возможно лишь какое-то обстоятельное послесловие, которое меня уже попросили сделать издатели. Я подумаю об этом».
В 2007 году вышла вторая книга Плисецкой «Тринадцать лет спустя», в которой она рассказала и про конкурс «Майя», и свела счеты с Гедиминасом Тарандой и со всеми другими, с кем считала нужным свести. Из большинства своих конфликтов Плисецкая вышла победительницей: мир предпочитает ее версию событий. «Знаете, я вообще за тех, кто победил, кто занял первое место. Может, это и плохо, но я – такая», – говорила еще в 1976 году.
Кармен. От мечты до памятника. Памятник
На улице Большая Дмитровка – самой, пожалуй, театральной в Москве: здесь и Новая сцена Большого театра, и театр Оперетты, который раньше был филиалом Большого, и на его сцене много танцевала Плисецкая, и Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко, – на месте снесенного дома № 14 есть небольшой сквер. В 2013 году на стене выходящего в сквер здания появился большой мурал знаменитого бразильского уличного художника Эдуардо Кобры (творческий псевдоним Карло Эдуардо Фернандеса Лео). В списке его самых известных работ мурал назван «Балерина», но всякий, кто его видел, понимает: Плисецкая. Журналист Николай Ефимович, друживший с Майей Михайловной и Родионом Константиновичем, автор книги «Рыжий лебедь. Самые откровенные интервью великой балерины» (на ее обложке как раз этот мурал), рассказывал, что Плисецкой очень нравился этот уголок Большой Дмитровки. И всякий раз, когда они со Щедриным прилетали в Москву из Мюнхена, где жили последние годы, они приходили сюда. Кобра нарисовал Плисецкую Лебедем, но по-бразильски ярко. «Я прямо обалдела, когда увидела этот портрет!» – призналась Плисецкая Ефимовичу.
В 2015 году, когда балерины не стало, скверу дали ее имя – это казалось очень естественным. И когда Родион Щедрин стал думать о том, чтобы поставить памятник жене, места и искать не нужно было: конечно, здесь, на самой театральной улице Москвы, в сквере ее имени.
И автора для памятника искать не пришлось. Челябинский скульптор Виктор Митрошин с Майей Плисецкой был не просто знаком – уже создавал ее скульптурные портреты. И статуэтку-приз для балетного конкурса «Майя» делал именно он. Плисецкая посвятила Митрошину в книге «Тринадцать лет спустя» главу, в которой рассказала, как пришла однажды в Париже на выставку малоизвестного российского скульптора. И как поразило ее тогда, что талантливый «уральский мужик» без знания языков на собственной машине привез во французскую столицу свои работы, и Париж, как утверждала Плисецкая, «ахнул». Она любила такие истории, и симпатия к «уральскому мужику» возникла сразу. А где симпатия, там и дружба. Через какое-то время, когда они снова встретились, Плисецкая спросила: «Не хотели бы создать мой скульптурный портрет?» Митрошин ответил: «Давайте. Но с условием: сделаю, как сам вижу». Обещала не вмешиваться. А когда портрет был готов, сказала: «Скульптурный портрет Виктора Митрошина “Майя” кажется мне одной из самых удачных работ современных художников. Я прочитываю свой характер. Острые углы его. Порывистость, которой я накликала столько забот на свою голову. Даже судьбу свою вижу. И балетное призвание… Словом, схожесть очевидна. Но очевиден и острый глаз скульптора. Его темперамент. Воля. Божий дар».
В 2013 году позвонила: «Витюша, листаю твой буклет, что-то ты давно с меня ничего не лепил», – вспоминал Митрошин, признавшийся балерине, что как раз хотел сделать ей подобный подарок. «А она: “Ну вот и начинай. Приедешь на день рождения и эскизик с собой прихвати”. Когда показал ей эскиз настольной статуэтки “Кармен”, она говорит: “Пожестче надо, пожестче”. “Стерву, что ли, из Кармен сделать?” – спрашиваю. Она кивнула: “Да, да, да! Вот стерву и сделай!” В итоге эту статуэтку я готовил как подарок к 90-летию Плисецкой. Начал делать в бронзе за год до ее кончины, когда ничто не предвещало ее ухода. Равных ей не было и не будет».
Эта статуэтка и превратилась потом в памятник, создание которого инициировал Родион Щедрин. Его инициативу поддержало Министерство культуры. Финансировал создание памятника фонд Алишера Усманова «Искусство, наука и спорт», а скульптор Виктор Митрошин в память о дружбе с великой Майей отказался от гонорара.
Родиону Щедрину памятник понравился, он лишь обронил на открытии: «Лучше бы она просто была жива!» Когда со скульптуры слетело покрывало он, внук священника, перекрестился, долго всматривался в лицо своей Кармен-Майи-Музы и сказал: «Я хочу помечтать, чтобы со временем сквер превратился в место встреч молодежи, чтобы здесь назначались свидания. Хотелось бы благоустроить сквер, высадить сирень здесь».
Почему сирень? Возможно, поэтому:
В ее имени слышится плеск аплодисментов.
Она рифмуется с плакучими лиственницами,
с персидской сиренью,
Елисейскими Полями, с Пришествием…
За много лет до того, как Майя вернулась в Москву памятником, эти слова написал поэт Андрей Вознесенский, страстный поклонник ее искусства и друг. «А она умела дружить, как никто», – сказал художественный руководитель Мариинского театра Валерий Гергиев, на несколько часов прилетевший из Санкт-Петербурга на открытие.
– Я безумно рад, что поставили этот памятник, – говорит Валерий Лагунов. – Молодец Щедрин. Спасибо ему, низкий поклон. Туда я всегда приношу цветы в ее день рождения.
– Знаете, я не люблю говорить «гениальная», «потрясающая», «изумительная», – задумчиво произносит Наталия Касаткина. – Я это называю – единственная. Плисецкая единственная такая. Это единственный балет, и Альберто Алонсо единственный такой балетмейстер.
Кода
Легенда
Когда в самом начале 1990-х Майя Плисецкая и Родион Щедрин уезжали жить в Мюнхен, Майя сказала в сердцах: «У меня здесь не осталось ничего, даже хороших фильмов с моим участием. Как назло, почти все абсолютно бездарные. Лучше бы осталась просто легенда». Тогда в ней клокотала обида. Напрасная: фильмы о ней снимали хорошие. Например, «Майя Плисецкая» (режиссер Василий Катанян) завоевал главный приз на Всемирном фестивале фильмов об искусстве в Бергамо, выиграв у 200 других конкурсных работ.
Но это же Майя: всегда жила в настроении момента. Она часто говорила про Лилю Брик: «Это же Лиля!», все этим объясняя: вот такой характер, что поделать – или принимаешь, или нет. Но и сама Плисецкая была, по сути, такой же, и фразой «Это же Майя!» можно объяснить если не все, то очень многое. Однажды у нее спросили, как чувствует себя человек в роли покорителя вершин в искусстве. «Это как открыться в боксе, – ответила. – Нужно иметь силу. Когда много сил, долго терпишь».
Природа наделила Плисецкую недюжинной силой. И в прямом – физическом, и в переносном – душевном – смысле. Свое потрясающее долголетие на сцене она приписывала… лени, из-за которой редко репетировала «в полную ногу», выкладывалась только на спектаклях и сумела сохранить силы на долгие годы. Знаменитая балерина Ольга Лепешинская как-то сказала о ней: «В искусстве и в жизни Майя – романтик. Ей больше интересны исключения из правил, чем сами правила». Это правило «исключительности» заметила и великая (да-да, вокруг Плисецкой и Щедрина было много людей, которых сейчас называют «великими») русская певица Людмила Зыкина: «Еще на заре нашей дружбы я заметила: балерине больше интересны исключения из правил, чем сами правила, и поэтому она никогда, ни в одной роли, ни в одном образе, не повторяет самое себя. У каждого незаурядного артиста можно всегда обнаружить единую внутреннюю тему творчества. У Плисецкой единство это необычайно сложно и часто складывается из заведомых противоположностей. Вот почему ее стиль – сплошь метафора».
