Инесса Плескачевская – Плисецкая. Стихия по имени Майя. Портрет на фоне эпохи (страница 35)

Возвратившись в 1962 году после трехмесячных гастролей по США и Канаде, во время которых Большой театр выступил в двенадцати городах, Майя Плисецкая в статье «Русская Терпсихора покорила Америку» писала: «И все дни трудной и напряженной работы, находясь за океаном, так далеко от Родины, все мы, советские артисты, испытывали ее животворное дыхание, ласку и заботу о нас. Все мы сознавали большую гражданскую и творческую ответственность, и каждый в отдельности, и весь коллектив в целом стремились показать искусство советского балета во всем его блеске, во всей его покоряющей красоте и силе».

Власть может быть обаятельной. Деятелям искусства, особенно с таким мировым именем, как Плисецкая, она часто показывала свою искусительную сторону. В дневниковых записях Майи Михайловны сохранилось описание поездки в Югославию в 1963 году. Она пишет, что в «прелестном городе» Любляна (сейчас это столица Словении. – И. П.) дали концерт, на котором присутствовал президент Югославии маршал Иосип Броз Тито и его жена Иванка. И так Плисецкая и ее искусство понравились Тито, что он распорядился, чтобы на следующий день по Югославии «покатали» ее и Юрия Григоровича. Иванка вызвалась сопровождать. Ездили на двух машинах (во второй – советский посол) в пещеры, ели в лучших ресторанах, всех советских артистов угощали и о них заботились. И Майя Михайловна пишет об этом с нескрываемым удовольствием: власть действительно умеет быть ласковой. Но никогда – ласковой бескорыстно.

«И вдали от Родины мы всегда с нею», – пишет Плисецкая 1 мая 1964 года в газете «Правда». Они с Николаем Фадеечевым в это время находились в Милане, где станцевали несколько спектаклей «Лебединого озера». В знаменитом театре Ла Скала впервые – именно ради приезда Плисецкой и Фадеечева – этот балет поставили полностью, не отдельными сценами. «Если судить по тому, как нас встречали, а главное – как провожали, если судить по отзывам местных газет, то, мне кажется, это был большой успех советского балетного искусства, – рассказывает читателям Майя Михайловна. – Оно нашло в Милане почитателей и поклонников, и их были тысячи. Радостно сознавать и ощущать это. У нас счастливое, праздничное настроение. Отсюда, из Италии, мы с Николаем Фадеечевым передаем всем читателям “Правды” самый теплый первомайский привет».

Плисецкой буквально только что – 21 апреля 1964 года – была присуждена Ленинская премия «за исполнение ролей в балетах советского и классического репертуара на сцене Государственного академического Большого театра Союза ССР». Получая премию в Кремле, она сказала: «Сегодня один из самых счастливых дней моей жизни. Присуждение мне Ленинской премии – высшее признание искусства, которому я служу». Одновременно премию получил Мстислав Ростропович. Когда Майю еще только выдвинули на соискание Ленинской премии, композитор Арам Хачатурян написал: «Майя Плисецкая – истинная носительница реалистического начала в советском балете, выражаемого на языке классического танца. В свой танец балерина вкладывает подлинное жизнеутверждение, светлую лирику, а порой героику. И мы, композиторы, должны создать для Плисецкой большой балет, в котором центральной партией был бы образ нашей современницы». Но такой балет так и не появился.

В 1968 году, когда Майя выступала в США – снова триумфально, – политика вмешалась в балет самым трагическим образом. Ранее, во время гастролей Большого театра в Соединенных Штатах в 1962 году, на одном из приемов – а их тогда в честь советских артистов давали много, демонстрируя расположение после кубинского кризиса, поставившего мир на грань ядерной войны, – Майя познакомилась с красавцем политиком Робертом Кеннеди. Как она потом вспоминала, он оказался единственным человеком из числа тех, с кем она была знакома, кто родился с ней в один день – 20 ноября 1925 года. Они несколько раз встречались, Роберт подарил ей будильник Tiffany – намек на опоздание, общались (хотя, скорее, пытались: Майя иностранных языков не знала). Интерес на грани влечения был явным и взаимным: встречи в разных городах, подарки… А когда Роберт стал кандидатом в президенты, сотрудники советских спецслужб (от которых мужской интерес американского политика к советской балерине, конечно, не укрылся) это «общение» стали даже поощрять. Пятого июня 1968 года после объявления о победе на праймериз в Калифорнии на Кеннеди было совершено покушение, через сутки он умер. Плисецкая так рассказывала о тех гастролях: «Обычно особый успех выпадал на долю “Лебедя”. Не было случая, чтобы публика не требовала бисировать этот номер. Если бы хватило сил учесть все пожелания, то “Лебедя” следовало бы повторять не дважды, а четырежды каждый вечер. Но однажды “Лебедь” прошел без аплодисментов. Это было в день смерти сенатора Кеннеди. В нашей программе на тот вечер “Лебедь” вообще не значился. Но я начала концерт именно с этого номера. Диктор объявил по микрофону: “Сейчас Майя Плисецкая исполнит ‘Смерть Лебедя’ в память Роберта Кеннеди”. Зал встал. Танцуя, я слышала, как плачут люди. Честная Америка горевала, отчаивалась, стыдилась за свою страну, где безнаказанно совершаются столь страшные преступления…» Уолтер Терри был в зале: «Когда был убит сенатор Кеннеди, Плисецкая сказала Юроку, что она хотела бы открыть выступление Большого в день официального траура “Умирающим лебедем”, после чего зрителей просили встать и не аплодировать».

К тому времени положение Майи в выезжающем на гастроли Большом балете существенно изменилось. «Уланова оставила сцену, и Плисецкая стала неоспоримой звездой первой в мире балетной труппы, – писал Терри. – Изменился и политический климат. Большой балет дружески общался со своими американскими коллегами. И русские эмигранты были допущены к переводу без надзора. В этом году советская прима очевидно могла делать все, что ей вздумается. Она ходила по магазинам, она бывала в частных домах, она сама решала, куда стоит, а куда не стоит идти». Пусть свобода была в значительной степени иллюзорной, но все же это была свобода, к которой неистовая Майя всегда стремилась: «Не хочу быть рабыней… Когда приглашают в гости и мне это интересно, – пойти хочу, поехать, полететь… Голову гнуть не хочу и не буду. Не для этого родилась», – писала она десятилетия спустя в книге «Я, Майя Плисецкая». И она, и ее «кураторы» из КГБ знали, что она вернется: Щедрин неизменно оставался в Москве. В 1998-м Майя говорила: «Я была несвободной. Свободу я почувствовала, когда вырвалась из клетки и смогла уехать, куда хочешь. Если меня приглашают, я могу поехать. Это, к сожалению, пришло очень поздно. Знаете, годы уже прошли. Была бы полная радость, если бы выезд случился на двадцать, ну, на пятнадцать лет раньше».

Но даже играя по правилам, которые сложились тогда в Советском Союзе, даже получая самые высокие награды, Плисецкая и Щедрин умудрялись не сливаться с властью – всегда оставляли себе немного «воздуха». В партию так и не вступили: «Это ведь не обязательно, – говорила Плисецкая в интервью Урмасу Отту. – Конечно, есть люди, которые прибегают к этому способу, но я никогда не думала, что должна быть членом партии». В ее дневниковых записях есть и такая, сделанная в 1990-х, когда время изменилось: «Ушла из комсомола в 26 лет. Это было возможно, т. к. 26 лет – рубеж, из которого можно уйти [в партию]. Но я просто освободилась. Ложь убивала меня всегда, и в жизни, и на сцене, и в кино у актеров. А лгали все. “Партия” помогала в карьере, и карьеристы вступали в партию. (Мои ровесники, и старшие “товарищи”, и младшие.) Когда Фурцева разговаривала со мной в ЦК, она спросила: а правда вы сказали, что Головкина вступила в партию из-за карьеры? <…> Теперь все выходят из партии и мнят себя героями. Это модно. Выезжают на Запад. Там они борцы за правду. А тогда они были парторги. Я с гордостью пишу, что никогда не была в партии. Никогда не врала. И люди это знали. Некоторые злились. Щедрин может гордиться еще больше. Его силой, прямо за рукав затаскивали в кабинет. Он сопротивлялся, говоря, что еще “не готов к такому шагу”. Он, защищая меня и буквально вытаскивая из ямы, терпел председательство в Союзе композиторов, убившее его. Только занимая “пост” он мог меня защищать».

Хотя Плисецкая и Щедрин членами КПСС так и не стали, оптимизм и энтузиазм со всем советским народом часто разделяли: «Космонавт покинул борт корабля и поплыл в космосе! Как советский человек, я восхищена этой новой победой нашей науки и техники. Как балерина, я даже завидую подполковнику Леонову – мне очень хотелось бы испытать чувство свободы и легкости, которое приносит, наверное, состояние невесомости. Хорошо бы создавать это состояние у нас, в Большом театре, после утомительных репетиций и трудных выступлений!» – писала Майя Плисецкая в мае 1965 года в статье «Искусство шагает в космос».

В августе 1968 года войска стран Варшавского договора вошли в Чехословакию, чтобы подавить Пражскую весну. Двадцатого сентября в газете «Красная звезда» было опубликовано открытое письмо артистов Большого театра «Гордимся вами, верные сыны народа!», которое подписали Ирина Архипова, Александр Огнивцев, Иван Петров (Краузе), Майя Плисецкая, Раиса Стручкова, Галина Уланова, Галина Олейниченко и Николай Фадеечев: «Мы, деятели советского искусства, восхищены благородством, глубоким пониманием своего долга, выдержкой, которую вы проявляете в сложных условиях, созданных в Чехословакии действиями внутренней контрреволюции и империалистической реакцией. Все мы гордимся вами, замечательными сынами советского народа, твердо и мужественно отстаивающими великое дело социализма».