Инесса Иванова – Шиш вам, а не моя корона! (страница 37)

Как и старших.

Как и всех.

А меня запрут в монастыре. В Тордесильясе.

В башне без окон. Где я буду смотреть на стены двадцать лет. Где я буду вспоминать лицо мужа — живое, красивое, насмешливое. Где я буду шептать его имя, пока не сотру язык.

«Филипп. Филипп. Филипп».

А придворные будут писать в хрониках: «Хуана Безумная. Королева, которая сошла с ума от любви».

— Нет! — закричала я.

Видение схлопнулось. Я сидела на каменном полу церкви, вся мокрая от пота, сжимая в руках подсвечник. Фрейлины стояли у входа, бледные, перепуганные.

— Ваше величество — начала Петрона Манаскес, давая знак прочим не подходить.

— Выйдите! — заорала я. — Все вон!

Они выбежали. Я осталась одна.

Перед алтарём. Перед распятием. Перед Мадонной, которая смотрела на меня мозаичными, равнодушными глазами.

— Это не случится, — прошептала я. — Я не дам. Я не позволю ему умереть. Я не позволю запереть меня.

Но голос изнутри — тот, другой, Хуаны — ответил:

«Это уже случилось. Это моя судьба. А теперь — твоя».

И безумный смех, продирающий до костей, тихий, и оттого ещё более зловещий.

— Нет!

Я вцепилась в скамью. Костяшки побелели.

«Брось монетку в ведро, — вспомнилось мне. — Возьми чужую судьбу. Ту, кому ты сможешь помочь».

Помочь?

Как я могу помочь женщине, которую запрут в башне на много лет? Как я могу помочь мёртвому мужу? Как я могу помочь ребёнку, которого ей не отдадут, которого настроят против матери?

Я — акушерка. Я умею принимать роды. Я умею зашивать разрывы. Я умею говорить умирающим женщинам: «Дышите, милая, дышите, сейчас всё пройдёт».

Я не умею воскрешать мёртвых.

Я не умею останавливать, а тем более переписывать историю.

Я поднялась на ноги. Ноги дрожали. В голове гудело.

— Значит, — сказала я вслух, обращаясь к распятию, к Мадонне, к Хуане, которая смотрела изнутри, — значит, я должна его спасти.

Но как?

Я закрыла глаза. И увидела лицо Филиппа. Живое. Насмешливое. То, которое было вчера, когда он шептал: «Ты одержима».

— Я вылечу тебя, — прошептала я. — Даже если ты не захочешь. Даже если ты будешь брыкаться. Я знаю, что такое тиф. Я знаю, как его лечить. У меня есть знания, которых нет у ваших лекарей.

Ага, но нет лекарств. Антибиотиков.

Тогда я сделаю так, чтобы он не заболел.

А если не вылечу — если история возьмёт своё — то я не повезу его тело.

Я закопаю его.

И пойду в монастырь сама. На время. Притворюсь покорной, а потом вернусь, как покорная королева-мать, слушающая своих министров. Отрёкшаяся в пользу сына.

Но прежде — я напишу письма папе римскому. Если получится, подниму восстание. Я сделаю всё, чтобы мои дети остались со мной.

Потому что я не Хуана Безумная.

Я Анна Сергеевна Стронова.

Анна, которая двадцать лет не могла родить. Анна, которая видела смерть. Анна, которая знает: чудо случается только тогда, когда перестаёшь бояться.

Я перекрестилась. Не католическим крестом — справа налево, а своим, русским, привычным. Пусть простят мне святые эту ересь.

Я научусь здешним обычаям, всё будет благопристойно.

— Благослови, Господи, — прошептала я. — И помоги не сойти с ума по-настоящему.

Я вышла из церкви. Фрейлины ждали, прижавшись к стене.

— Едем во дворец, — сказала я. — И пришлите ко мне лекаря. Мне нужно поговорить с ним кое о чём.

— Но, ваше величество вам нездоровится?

Петрона Манаскес считала, что раз она управляет моим двором, то и мной тоже. Потому что я неразумна.

— Я знаю, — я улыбнулась и посмотрела ей в глаза. — Мы готовимся заранее.

Я села в карету. Закрыла глаза.

Внутри было тихо. Хуана молчала.

Но я чувствовала — она слушает и ждёт, пока я уйду.

Надеется, что снова станет единоличной хозяйкой этого тела, но тому не бывать. Я уже понимала: в конце останется только один.

И я не знаю, захочу ли я уходить, когда рожу ребёнка.

Когда увижу дочек, которыми Хуана почти не занималась.

Сначала — дети. Потом — всё остальное.

Воск.

Тишина. Иконы — нет, не иконы, католические распятия, Мадонны с младенцами, святые в золотых ризах.

Витражные окна бросали на каменный пол разноцветные пятна — красные, синие, жёлтые.

Я опустилась на колени перед алтарём. Жестокая, непривычная поза — в этом теле колени болели уже через минуту. Но я терпела.

— Господи, — прошептала я по-русски, а потом спохватилась и повторила на том языке, который помнила Хуана, — Domine, exaudi me.

Тишина. Она молчала.

И вдруг — как удар под дых — видение.

Я не увидела его глазами. Я почувствовала. Телом. Кожей. Костями, всем внутренним существом.

Филипп лежит в грязной постели. Не в нашей — в какой-то чужой, в трактире, куда он заехал по пути с охоты. Или где-то ещё, я не поняла сразу.

Его трясёт. Лоб мокрый, горячий. Глаза запали, губы потрескались. Рядом — перепуганный слуга и лекарь, который разводит руками.

«Брюшной тиф, — говорю я себе профессиональным, холодным голосом. — Инкубационный период грязная вода антибиотиков нет умрёт через неделю».