Инесса Иванова – Шиш вам, а не моя корона! (страница 14)

Сама. Рывком, от которого он опешил. Теперь я была сверху, и мои волосы упали на его лицо.

— Но ты кончишь в меня. Снова. И снова. Пока я не скажу «хватит».

Он попытался перехватить инициативу — дёрнулся, чтобы перевернуть меня обратно.

Но я прижала его запястья к подушке. Тем же жестом, которым он усмирял меня час назад.

Постель превратилась в поле битвы, и я надеялась выиграть.

— Нет, Фил. Сейчас я командую.

Он замер. Смотрел на меня снизу вверх — и в его глазах было что-то новое. Не страх. Не гнев.

Любопытство. И желание. Настоящее, острое, почти болезненное.

— Ты не моя жена, — прошептал он. — Ты одержима.

— Я мать твоих детей, — ответила я и начала двигаться. Медленно. Глубоко. — Я твоя любящая и покорная жена. Твоя королева.

Каждое движение — рассчитанное, точное, как в лучших родах, когда надо помочь ребёнку выйти. Только сейчас я помогала ему войти.

Как можно глубже. Как можно полнее.

Он застонал. Пальцами вцепился в мои бёдра — до синяков.

— Ещё, — прошептал он.

— Скажи «пожалуйста».

— Что?

— Скажи «пожалуйста, Хуана». Или я остановлюсь.

Я действительно остановилась. Замерла, чувствуя, как он пульсирует внутри.

Филипп Красивый, герцог Бургундский, будущий король Кастилии, Наварры и всех моих владений, смотрел на меня с ненавистью и вожделением.

— Ты заплатишь за это, — прошипел он.

— Завтра. А сегодня — скажи.

Он молчал. Я ждала. Свечи трещали. Где-то за стеной всхлипнула фрейлина.

— Пожалуйста, — выдохнул он. — Пожалуйста, Хуана.

Я улыбнулась. И двинулась.

Быстро. Жёстко. Без жалости.

Он кончил через минуту — и я почувствовала это каждой клеткой чужого тела.

Тепло разлилось внутри, и в тот же миг я поняла: да. Сейчас. Именно в эту секунду что-то случилось.

Яйцеклетка вышла. Сперматозоиды двинулись навстречу. Я — акушерка с двадцатипятилетним стажем — знала это не по учебникам. Я чувствовала, а может, хотела почувствовать.

Наконец-то испытать, каково это: быть в миге зачатия новой жизни. Или надеяться на это.

Моё чужое тело понесло. И пусть кто-то бы сказал, что это игра воображения, я испытала такое счастье, с каким не сравнится даже материнская ласка, полученная в детстве.

Потому что давать жизнь, любовь, тепло слаще, чем принимать.

Я сползла с него, тяжело дыша.

Филипп лежал с закрытыми глазами, и впервые за этот вечер на его лице не было ни насмешки, ни скуки. Только изнеможение.

— Ты не выйдешь, — сказала я, подтыкая под себя подушку. Классическая поза — бёдра выше, чтобы семя не вытекло. — Я скажу, когда можно уйти.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня — и вдруг усмехнулся. Дружелюбно почти.

— Ты как-то изменилась, Хуана.

— Я проснулась, — ответила я. — Иди спать, Фил. Завтра будет новый день. И новая ночь, когда мы будем делать сына. Или просто любить друг друга.

Он не ушёл.

Лёг рядом. Через минуту засопел — заснул, уставший и сытый.

Я лежала с подушкой под бёдрами и считала. Не до десяти.

До девяти месяцев.

«Ты теперь мать, которую предаст её сын».

Это мы ещё посмотрим! До того времени много воды утечёт. Да и останусь ли я здесь так надолго?

Здесь ли я вообще, или это моё воображение, истёрзанное муками бесплодия, собственной немощи, вдруг потянуло меня в безумие?

Пусть будет сын.

Пусть захочет предать. Но сначала я его рожу. Выкормлю. Выращу.

А потом посмотрим.

Я положила руку на низ живота. Там, внутри, только что началась жизнь.

Моя жизнь. Наконец-то.

И никто — ни Филипп, ни Фердинанд, ни вся католическая церковь или даже прежняя Хуана — не отнимет у меня этого ребёнка.

Я поклялась в этом себе. В темноте. Под храп спящего короля. Или эрцгерцога, коим он был на самом деле. Но любил строить и себя короля.

Раз женился на королеве!

И впервые за много лет я заснула с улыбкой.

«Уходит. Как всегда. Кончил — и вон».

В другой жизни — в моей, Анниной, питерской, хрущёвской — я бы отвернулась к стене.

Сказала бы: «Иди».

Потому что гордость. Потому что унизительно просить мужчину, который только что назвал тебя покорной овечкой, остаться.

Он же всеми силами показывает, что я для него пустое место! Сосуд для его амбиций!

Но я больше не в Петербурге.

Я в теле королевы, которую хотят объявить сумасшедшей. У которой хотят отнять трон. У которой хотят отнять детей — тех, что уже есть, и тех, что ещё не родились.

А ещё я — женщина, которой десять лет назад сказали: «У вас никогда не будет своих детей, Анна Сергеевна. Бесплодие. Идиопатическое. Мы ничего не можем сделать».

И я верила.

Привыкла. Смирилась.

Но сейчас, когда я чувствовала, как по бедру течёт чужое семя — тёплое, живое, полное возможностей, — во мне просыпалось что-то древнее. Что-то, что сильнее гордости.

Сильнее страха. Сильнее брезгливости, и уж тем более сильнее гордости.