Инди Видум – Дон Алехандро, человек и чародей (страница 4)

А тут еще опять засиял портал, только сиял он неравномерно и медленно уменьшался, грозя запереть меня тут насовсем, поэтому я зачем-то схватил паучка, нож, которым меня резали, и выпрыгнул наружу. Еле успел это сделать — портал закрылся с тихим хлопком сразу за моей спиной.

Паучок освобождению не порадовался, что-то возмущенно застрекотал, подергался вправо-влево и нырнул в кусты. Я ему даже позавидовал, потому что из этих же кустов вынырнул дон Рикардо и сказал с маньячной усмешкой:

— Что, добегался? Поначалу я тебя хотел убить быстро и безболезненно, но ты меня разозлил, поэтому убивать буду долго и больно.

От его руки ко мне метнулась дымная лента, но я был начеку и от нее увернулся. Выдавать свои чародейские умения я не торопился, поскольку был уверен, что с моими непроверенными чарами я соперник умелому чародею только при неожиданном нападении. Второго шанса мне никто не даст. Я пятился, отслеживая движения противника, и ждал, когда он от меня отвлечется хотя бы на секунду.

— Чем это я тебя разозлил? Тем, что не согласился умирать?

— Тебе была предложена великая честь — умереть во славу рода Бельмонте — пафосно сказал он.

— Ни одна баба не стоит того, чтобы ради нее умирать.

— Как ты назвал Марию Исабель? Да ты ногтя ее не стоишь, дерьмо собачье! — вспылил он и бросился ко мне, вытягивая на ходу саблю из ножен.

Не знаю, может, он и вправду владел ею искусней меня, проверять я не стал. Изогнулся, уходя с его дороги, и вогнал ему в бок костяной нож. Порадоваться или пострадать я не успел, потому что, хоть дон Рикардо и упал на землю, но с его руки сорвалось заклинание и впечаталось в меня. После чего на меня навалилась тьма.

Глава 3

Темнота сменилась болью. Как будто меня насквозь проткнули огромным количеством спиц и ворочали ими туда-сюда. Рот открылся сам собой, и я заорал так, как никогда раньше. Через сомкнутые веки проникала краснота слепящего света снаружи, что причиняло еще дополнительные страдания. Казалось, я сдохну прямо сейчас. Но внезапно все закончилось. И свет, и боль — все пропало, только тело ломило так, как будто я долго и тяжело болел. А еще я сорвал голос напрочь.

Я прокашлялся, неожиданно почувствовал, как пошло восстановление пострадавшего тела, и осторожно приоткрыл глаза. Никакого леса, темное каменное помещение. Чуть скосив глаза, я обнаружил рядом с собой хорошо поджаренный труп. А рядом с ним — еще один. Я рывком подскочил и сел на… Скорее всего, это было частью алтаря. Вспомогательной. Потому что основная его часть была в центре, и на ней лежал молодой парень в богатой одежде. Точнее, труп молодого парня, с застывшем на лице вечным выражением страдания. Не одному мне досталось, смотрю, приложило всех.

Вокруг основного алтаря было еще восемь. И на всех них лежали трупы. Нет, вру, не на всех. На двух, сразу за моим, если считать по часовой стрелке, явно наблюдалось шевеление. Но больше шевеления нигде не было: те, кто валялись на полу, были однозначно мертвы.

На моих руках сохранились остатки сгоревших веревок, которыми я был привязан к кольцам на алтаре. Больше на мне не было ничего. Я был абсолютно гол, как ребенок, только что появившийся на свет. При мысли об этом я еще раз посмотрел на руки. Руки оказались не мои. Вот совсем. Тонкие кисти какого-то хлыща, не державшего в своей жизни ничего тяжелее ложки. И остальное тоже было тощее, прям цыплячье. Вот ведь жизнь у принцев: не успел достичь восемнадцати — пожалуйте на алтарь. На груди обнаружился тонкий, едва заметный шрам. Значит, все-таки не соврал старикашка…

— Дон Алехандро, будьте любезны, отвяжите меня, — внезапно раздался громкий голос. — На камне холодно лежать, еще отморозим что-то нужное.

— И меня, сын мой, — требовательно вторил ему другой.

Сын мой? Неожиданно. Это что получается, на алтарь отправили не только принца, но и его отца? Тогда что за тип лежит в центре? Логичней было бы приносить в жертву в центре самого короля.

— Сейчас, — хрипло сказал я и прокашлялся. В горле словно кошки устроили брачные игры. И не только в горле: я себя ощущал изрядно измочаленным. Сознание было странно спутанным, не позволяло отделить реальность от бреда. Последним казалось все вокруг. Содержимое головы напоминало плохо взболтанный коктейль.

Первым делом я дошел до того, кто назвал меня сыном. Но не из-за того, что внезапно испытал к нему сыновьи чувства. Просто он был ближе. Толстый, гладко выбритый, коротко стриженный мужчина с цепкими глазами, которые наверняка замечали любую мелочь. Заметят и отличия от меня прежнего. Надо сразу отыгрывать амнезию. Да и отыгрывать не придется — я понятия не имел, что здесь произошло. Последнее, что я помнил, нашу глупую драку с Рикардо, в которой, кажется, никто не выжил.

Поначалу я попытался развязать узел на руке несостоявшейся жертвы, но тот был выполнен на совесть и не поддавался, поэтому я наклонился и отнял кинжал у ближайшего трупа, выглядящего так, как будто его сначала поджарили, а потом нарядили в богатый балахон. Кинжал явно был ритуальным, с массой закорючек как на клинке, так и на рукояти, но для моей цели прекрасно сгодился. Вскоре толстячок, оказавшийся мне примерно по плечо, торопливо куда-то зашуршал, а я подошел ко второму.

— Страшновато, дон Алехандро, видеть вас с такой штуковиной в руках, — хохотнул он. — Так и кажется, что опустится она прямо в меня.

Выглядел он на лет сорок, и лишним весом не страдал. Напротив, был поджарым, как волк весной, и с кучей шрамов. И взгляд у него был ничуть не менее цепким, чем у толстячка. Следил он за мной пристально, как будто мог помешать, если я задумал что-то плохое. Чтобы его успокоить, я первым делом срезал веревки с рук, с ног он срезал сам.

Первый мной освобожденный вовсю копался в куче одежды, из которой выудил рясу. Не король, значит, не король. Меня это скорее обрадовало — не слишком приятным типом он казался. Рясу он повесил на руку и принялся рыться дальше, пока не извлек тонкого полотна нижнее одеяние и толстый витой шнур желтого цвета. Были ли там золотые нити? А черт его знает, я не столь силен в распознавании драг металлов, особенно на расстоянии.

— Надо бы и нам одеться, дон Алехандро.

— Если моя одежда там, то я ее не определю, — кивнул я на кучу. — У меня такое чувство, что мне вскипятили мозги и напрочь оттуда все выжгли.

— То есть?.. — удивился мой собеседник.

— То есть я ничего не помню. Ни где я, ни кто я. Ни что случилось. Вас я тоже не помню.

— Бог в милости великой выжег из вас скверну, но оставил связную речь и способность мыслить, — почти пропел священник. Нет скорее, монах. Ряса была серенькая, самого простого покроя, но добротная и подпоясывалась тем самым богато выглядящим шнуром. — Зато даровал спасение и вам, и нам. Серхио, помоги избранному орудию божьему найти его одежду.

— Дон Серхио… — начал было я.

— Какой из меня дон? — хохотнул он. — Видать, дон Алехандро, вы и вправду все забыли.

Говоря это, он споро рылся в одежде, которая принадлежала жертвам. Лохмотьев там не было, но и особой дороговизной одежда не блистала. Тот камзол, который мне вручили в качестве моего, никак не мог принадлежать принцу, разве что только совсем нищему. А шляпа — это была отдельная боль. Поношенная и с облезлым пером. В таком виде принцу, даже бедному, ходить неприлично.

— А я? Кто я?

— Дон Алехандро Торрегроса, — пояснил монах. — Род старинный, но не слишком успешный. Вы вторым сыном были.

— Был?

Чувствовалась работа закладки старикашки: голос почти восстановился, движения тоже становились все более плавными. Хотя я и продолжал себя чувствовать персонажем какой-то дикой компьютерной игры, но говорил и двигался с каждой минутой все увереннее.

— Теперь, после случившегося, я затрудняюсь с определением вашего статуса. Возможно, вашим родным будет лучше объявить вас умершим.

— А что здесь случилось?

— Пытались провести ритуал передачи, — сказал опять же монах. — Но что-то пошло не так, и в результате вы уничтожили старшего королевского сына.

— Я уничтожил? Каким образом?

— То известно только всевышнему, которому не нравятся богомерзкие чародейские штучки. Нам нужно выбраться отсюда и заявить протест, в связи с использованием запрещенных ритуалов.

— Кому заявить, падре Хавьер? — прищурился Серхио.

— Королю Мибии, разумеется. Его подданные творят беззаконие.

— Без его ведома?

Прежде чем ответить, монах смерил вопрошающего презрительным взглядом и надел на шею взятую со стола толстенную золотую цепь, на которой висело изображение солнца. Весьма недружелюбного солнца, надо признать. Веяло от него не благодатным теплом, а иссушающим зноем.

— Разумеется, с его. Но если он думает, что главу альварианцев можно безнаказанно принести в жертву, чтобы добавить своему сыну мозгов, то это означает, что мозгов не хватает ему самому. Ни на кого здесь больше не влияют менталисты, поэтому оставшиеся на судне солдаты будут выполнять мои приказы.

— Сомневаюсь я в этом, падре Хавьер.

— А ты не сомневайся, сын мой. Верь во Всевышнего. Один раз он отвернулся от меня, чтобы умерить мою гордыню, но сейчас взгляд его опять направлен на нас.

Как-то не слишком получилось у местного бога умерить гордыню этого своего почитателя. Серхио, видать, тоже так подумал, потому что пробормотал под нос: «Посмотрим. Одно точно, живым я им больше не дамся», потом нагнулся и вытащил саблю из ножен у одного из тех, кто не был случайной жертвой, поскольку был и при мундире, и при оружии.