Имран Фаикоглу – Этот безумный мир (страница 2)

Я резко поднял голову и посмотрел прямо в глаза Джалилу.

– Вот этому вы поверите, доктор?

– Изумительно, – сказал он, без капли восхищения. Сарказм, да и только.

– Разве можно усомниться в столь точном описании? Продолжим. И что же, вы решили, что можете просто войти в это пространство за «мнимым» камнем? Там не было ни ступеней, ни уступов?

– Нет, – я покачал головой, глядя не на него, а на стену кабинета, которая казалась теперь скучной и мёртвой. – Ни спуска, ни прохода. Только гладкая, вибрирующая поверхность. Я снял перчатку. Голая кожа мгновенно покрылась мурашками от холода. Я протянул руку вперёд, к тому месту, где камень перестал быть камнем. Мои пальцы коснулись стены. Поверхность поддалась, как плотный гель или упругая мембрана, холодная и живая. Гул в моей голове взорвался оглушительной какофонией. Бесконечный, нечеловеческий поток данных о возрасте этой горы, о её химии, о её голоде, о её бесконечном, космическом одиночестве. Я почувствовал, как она почувствовала меня – крошечное, тёплое, сложное существо, полное хаотичных мыслей и страха. И я ей не понравился. В следующее мгновение невидимая сила ударила меня в грудь. Меня отбросило назад, я неуклюже рухнул на спину, ударившись шлемом о каменный пол. Фонарик откатился в сторону, и пещера на миг погрузилась во мрак, если не считать пульсирующего голубого свечения за стеной, которая снова становилась непроницаемо-фиолетовой. Лёжа на полу, оглушённый, с трудом переводя дыхание, я понял две вещи. Первая: гора была разумна. Вторая: она только что сказала мне «убирайся».

– Так мы и поступим, дорогой Томаз. На сегодня с горы хватит, – доктор решительно закрыл свой блокнот. Он мельком взглянул на часы и вскинул брови. – Пора принимать лекарства. Вы ведь помните про таблетки?

«Конечно, я помнил», – подумал я.

Две синие, одна белая. Медсестра с выпуклыми, как у аквариумной рыбки, глазами всегда приносит их за полчаса до ужина. Они – такой же непременный атрибут моего дня, как сеансы с доктором Джалилом и сны о фиолетовой пещере.

Дверь в кабинет открывается без стука. Медсестра заходит, молча кивает доктору и берёт меня под локоть своей влажной, сильной рукой. Я никогда её об этом не прошу, но она всё равно это делает, словно я могу рассыпаться по дороге. Она выводит меня из кабинета в длинный коридор.Этот коридор всегда одинаковый, в какое бы время суток ты в него ни попал. Он пахнет хлоркой, застарелой тоской и чуть подгоревшей кашей из пищеблока. Высокие потолки теряются в полумраке, а единственный источник света – тусклые люминесцентные лампы под потолком, гудящие с надрывной, монотонной нотой. Их мертвенно-белый свет заливает вытертый до желтизны линолеум, местами вспучившийся от сырости.Стены выкрашены в тот самый оттенок зелёного, который называют « терапевтическим». Он должен успокаивать, но на деле лишь высасывает из воздуха все краски. Краска местами облупилась, открывая под собой слои прежних ремонтов – грязно-голубой, потом уныло-бежевый. Это как геологический срез больничного времени. Вдоль стен расставлены жёсткие дерматиновые банкетки, на которых никто никогда не сидит. Двери в другие палаты и кабинеты одинаковые, безликие, с маленькими окошками из армированного стекла, в которых иногда мелькают чьи-то тени. Тишину нарушает только шарканье наших шагов и далёкий, приглушённый гул – то ли вентиляция, то ли гул самой горы Делириум, который никогда не покидает меня, даже здесь.

Пройдя по «коридору смерти», как я его называю, медсестра заводит меня в палату № 17-Б. Я тут живу, если можно так назвать это бытие.

Иногда ко мне залетает единственный живой гость – муха. Она садится на облупленный подоконник.«Рыбка» – так я прозвал медсестру за её выпуклые глаза – усаживает меня на край кровати. А сама бесшумно скрывается за дверью, чтобы через мгновение вернуться и запихать в меня очередную порцию этой гадости.

Как только за дверью щёлкает тяжёлый замок, я устраиваюсь поудобнее у окна, откуда в палату пробивается дневной свет.В этом месте он совсем другой. Не такой, как там, снаружи. Возможно, природа света и однородна, но здесь, в моей палате, он обретает отчуждённую, едкую белизну. Может, дело в унылом цвете стен, в их больнично-бежевом оттенке, но дневной свет тут не радует, а действует на нервы. Он лишь имитирует жизнь, создавая тусклые, безвольные тени, которые ползут за мной по палате, как надзиратели.Порой мне кажется, что я променял бы этот беззубый, лживый дневной свет на один только час той густой, честной темноты в сердце горы. В ней было больше жизни, чем во всём этом белом, стерильном дне.

Доктор Джалил не считает меня сумасшедшим. Он говорит, что всё мое состояние укладывается в один, имеющий чёткий образ, симптом. Он называет это «синдромом деперсонализации».Я долго привыкал к этому слову, но на одном из сеансов всё-таки неуклюже выговорил его. Доктор Джалил с иронией посмотрел на меня поверх очков и одобрительно кивнул, словно я был прилежным учеником, наконец-то освоившим сложный термин.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.