Имоджен Кларк – Открытки от незнакомца (страница 14)

– Представляю, что вы обо мне думаете! – говорит она, качая головой. – Очень некрасивый способ лакомиться слойкой! – Она подмигивает мне и пожимает плечами. – Но только так и можно ее есть. Потом отламываешь верх и выковыриваешь всю смородину.

В доказательство своих слов она сгибает слойку, корка лопается, появляется начинка – темные ягоды.

– Моя мать всегда пекла их с веточкой мяты внутри. Вот же вкуснотища была! В покупных слойках никакой мяты не найдешь, но и они ничего. Хотите попробовать? – Она сует мне сплющенную слойку.

Я отрицательно мотаю головой.

– Понимаю вас, милочка. Вид не самый аппетитный.

Она продолжает отламывать по кусочку и отправлять их в рот. Вижу, как она косится на мою изуродованную руку. Можно было бы ее спрятать, но я уже давно поняла: когда на тебя таращатся, лучшая линия поведения – не сопротивляться. И я оставляю руку на столике перед собой. Женщина не отводит взгляда, хотя большинство поступило бы именно так.

– Какой у вас жуткий шрам, милочка! – сочувствует она. – Он вас беспокоит?

Я тронута тем, что она спрашивает о последствиях, а не о том, как меня угораздило пораниться, – именно это обычно волнует тех, кто не может удержать свое любопытство.

– Бывает, зудит в жару и в сырую погоду, – жалуюсь я.

– Вы живете не в той части мира, если вам противопоказана сырость, – замечает она с широкой искренней улыбкой.

После этого она открывает свою книжку с головоломками, сгибает ее по корешку. Читая, она постукивает себя по лбу карандашом. Так проходят минуты две. Наконец она кладет карандаш и выпрямляется.

– Сама не знаю, зачем заморачиваюсь, – говорит она мне. – Все равно ничего в этом не смыслю. Дочь говорит, что это полезная тренировка для мозгов. Думаю, боится, как бы я не чокнулась, ухаживай потом за мной! Забыла небось, сколько лет я ухаживала за ней! С другой стороны, в ее словах есть смысл, правда? В наше время куда ни глянь, всюду старые маразматики! Говорят, чем дальше, тем их больше.

Мы с ней незнакомы, но меня притягивает ее прямота. Что поделать, если судьба свела нас в одном вагоне? Какой может быть вред от беседы со случайной попутчицей?

– У моего отца деменция, – сообщаю я ей. – То есть болезнь Альцгеймера.

– Разве это не одно и то же? – спрашивает она. – Я думала, это разные названия одного и того же недуга.

– Деменция – собирательное понятие, – начинаю я, хотя опасаюсь вдаваться в излишние подробности и уже подумываю о том, чтобы умолкнуть. – Самим этим недугам несть числа, Альцгеймер – только один из них.

Она кивает и вроде бы обдумывает услышанное.

– А я и не знала, – сознается она. – Ваш отец очень плох?

Никогда не думала о состоянии отца с точки зрения «хорошо – плохо». Он просто такой, как есть.

– Наверное, бывают случаи и похуже. Но мы достигли стадии, когда его уже нельзя оставлять одного.

– Значит, он в доме престарелых? – Она сочувственно склоняет голову набок.

– Нет, пока еще дома, со мной.

Она не вполне понимает ситуацию и даже озирается – ищет в вагоне моего отца.

– У меня есть помощница, – объясняю я. – Приходящая сиделка. В этот раз она согласилась у нас переночевать.

– Прекрасно! – С этими словами женщина отламывает от слойки самый низ и отправляет его себе в рот. – Правильное решение. Дети приглядывают за родителями. Так поступают на континенте. У этих итальянцев есть голова на плечах. Моя дочь засунет меня в богадельню, лишь только решит, что я перестаю сама справляться.

Я согласно киваю и старательно игнорирую тот факт, что непрестанно спорю на эту тему сама с собой.

– Где ваша мать? – спрашивает меня попутчица.

– Умерла, когда я была маленькой, – отвечаю я.

Этот ответ выскакивает из меня сам собой, так происходило сотни раз, всю мою жизнь. Женщина по-доброму кивает, а я говорю себе, что, возможно, произнесла это последний раз в жизни.

– Какая жалость! – говорит она. – Не повезло вам, бедняжке. Ребенку нужна мать, и точка. Как ни хорош отец, некоторые вещи зависят только от матери. Неудивительно, что вы так хорошо ухаживаете за отцом. Наверняка между вами крепкая связь.

И тут меня осеняет. Здесь, в поезде, полном чужих мне людей, за разговором с женщиной, поедающей слойку и мучающейся с кроссвордами, передо мной встает вопрос: если моя мать жива, то куда она подевалась? Как ей хватило хладнокровия оставить меня и Майкла, таких малышей, на произвол судьбы? И где она провела все это время? Неужели воображала, что несколькими открытками исполнила свой материнский долг? Если так, то она сильно ошибалась.

Женщина со слойкой смотрит на меня, пытается поймать мой взгляд, наклонив голову. Вижу, она ждет, пока я заговорю.

– Ваш отец… – не выдерживает она. – Наверняка у вас с ним особенная связь. Вы в порядке, милочка? – спрашивает она, выражая всем своим круглым лицом крайнюю озабоченность.

Я мысленно отмахиваюсь от осаждающих меня новых мыслей.

– Простите… – бормочу я. – Да, мы очень близки. Если не возражаете, я схожу в…

Я встаю, вылезаю из-за столика и направляюсь к электрическими дверям между вагонами.

– Все хорошо, милочка? – звучит у меня за спиной.

Я не откликаюсь. Мне необходимо побыть одной, подышать свежим воздухом, прогнать чуждую мне мысль, заползшую в голову. Это как вирус. Стоит его подцепить, и он начинает разрастаться, заражать все, с чем соприкасается. Необходимо его остановить. Мне нравилось то воодушевление, которое я испытывала, сидя за компьютером и садясь в поезд, но теперь оно испорчено. Мне не верится, что я так долго игнорировала столь простую мысль. Как она посмела нас бросить? Куда запропастилась? Где была целых тридцать лет?

Я прижимаюсь спиной к переборке между вагонками, закрываю глаза и глубоко дышу. Мерное покачивание поезда действует на меня успокаивающе, как на младенца в коляске. Не знаю, как долго я там оставалась, но когда вернулась на свое место, женщины с эклсской слойкой уже след простыл.

15

До жилища Майкла я добираюсь с ощущением очумелости, вынесенным из набитой людьми подземки. Одноквартирный дом с заостренными коньками крыши и большими эркерными окнами сложен из рыжеватого лондонского кирпича. В мягком вечернем свете он манит меня, как маяк – заплутавший в море корабль. Ровным счетом ничего общего с почерневшим песчаником нашего дома в Йоркшире. Клочок земли перед домом, засыпанный ради удобства гравием, окружен цветочными горшками, в которых летом, наверное, росли цветы, а теперь чернеет компост. На маленькой клумбе произрастает нечто невразумительное, зато тщательно подстриженное. Все это так верно отражает натуру моего брата, практичного и эффективного минималиста, что я невольно улыбаюсь.

Я стучу в дверь и почти сразу слышу топот детских ножек.

– Тетя Кара! – кричат за дверью племянницы, радуясь моему появлению больше, чем я заслуживаю.

Отодвигаются задвижки, дверь открывается, и я вижу двух темноволосых ангелочков. Их радость меркнет, стоит двери распахнуться, они жмутся друг к дружке, робко на меня смотрят.

– Здравствуйте, девочки, – говорю я. – Впустите меня?

Они дружно отступают, пропуская меня в дом. Я чувствую в своей ладони маленькую ладошку.

Из кухни выходит навстречу мне Мэриэнн. На ней фартук, отчего я тут же начинаю воспринимать ее как мать семейства и хозяйку в доме. Ее темные волосы зачесаны назад, их удерживает вышедшая из моды цветная лента. Руки у нее по локоть в муке.

– Кара! Как я рада тебя видеть! Как доехала? Девочки, не держите вашу тетю на пороге!

Ее голос сохранил напевность, свидетельствующую, несмотря на прожитые в Лондоне годы, о ее валлийских корнях. Она торопится мне навстречу с таким видом, будто намерена осыпать меня жаркими поцелуями, но в последний момент спохватывается. Мы с Майклом всегда воздерживались от открытого проявления чувств, и я признательна Мэриэнн за то, что она это помнит.

– Спасибо, что принимаете меня, несмотря на такое позднее предупреждение, – говорю я. – У меня были здесь дела, и я, как обычно, задержалась с ними допоздна. Можно было бы сразу вернуться домой, но…

– Никаких «домой»! – перебивает меня Мэриэнн. – Забраться в такую даль и не заглянуть к нам? Мы бы никогда тебе этого не простили, правда, девочки?

Девочки, Зара и Эсме, охотно кивают. Они – маленькие копии матери, я не вижу в их задранных личиках ни следа моих генов.

– Майкл еще не вернулся с работы, но велел тебе передать, что не задержится. Входи же!

Она указывает белой от муки рукой на дверь гостиной.

– Что тебе налить?

– Просто чаю, – прошу я.

– Устраивайся поудобнее, я поставлю чайник. Девочки, дайте тете Каре пройти.

Девочки уже преодолели свою первоначальную робость и виснут на мне, не давая шевельнуться. Они такие малышки – но мне не с кем их сравнить. Не припомню даже их возраст – шесть, семь лет?

– Идемте вместе, девочки, проверим, не припрятано ли что-нибудь для вас у меня в сумке…

Девочки скачут, цепляясь за мои локти.

– Это ни к чему, – говорит Мэриэнн, но, судя по ее улыбке, подарки ожидались, и я хвалю себя за предусмотрительность. Я достаю два полосатых бумажных пакетика и отдаю им. Они переглядываются, прежде чем открыть пакетики, суют в них носики – и вот уже сидят на полу и сравнивают свои подарки. Обе получили по набору ярких шелковых лент, по комплекту пуговичек в форме всевозможных зверят и по коробочке в виде божьей коровки с рулеткой внутри. Я купила эту чепуху в последний момент в знакомой галантерейной лавке, но девочки, кажется, довольны. Мэриэнн, стоя в двери, поверх их голов произносит одними губами «спасибо».