Имант Ластовский – У незримой границы (страница 73)
- Здравствуй, хворенький наш! - крепко пожала она руку Валдису.
- Здравствуй, сестричка моя милосердная! - в тон ей отозвался Валдис. - Но все же почему это ты тут бродишь в рабочее время? Хочешь, чтобы я начальству накапал?
Фелита ухватила под локоть Розниека и увлекла его в глубь больничного парка.
- К твоему сведению, Фелита в рабочее время выполняет исключительно служебные поручения. Прокурор Кубулис приказал тебя навестить и передать вот это - служебный пакет, - вручила она Валдису увесистый кулек с фруктами.
- Так я и думал, - озорно поглядел Валдис на Фелиту. - Не будь распоряжения начальника, ты, конечно, сама бы не додумалась навестить несчастного пациента, который собирается тут открыть фруктовый ларек и торговать яблоками, грушами и апельсинами по сниженным ценам.
- Знаешь, Валдис, ты нахал. Когда у тебя появляется свободное время, ты' начинаешь смахивать на своего дружка Стабиня. Вот какая симфония! - воспользовалась Фелита излюбленным присловьем Улдиса. - Но сегодня я как раз приехала по служебному делу.
- Если так, то пошли в мой кабинет - вон за тем дубом.
Позади дерева оказался тихий уютный уголок, образованный живой изгородью и двумя цветочными клумбами. Была там и скамейка, перед которой кто-то соорудил из старых ящиков некое подобие стола.
- Здесь от шестнадцати до восемнадцати ноль-ноль я принимаю посетителей.
- В порядке живой очереди или по предварительной записи?
- Симпатичные идут вне очереди, через служебный вход.
- Вижу, ты тут от безделья стал легкомысленным!
- Спасибо за комплимент. К твоему сведению, «легкомысленный» вовсе не бранное слово. Оно состоит из двух - «легко» и «мыслить». Следовательно, имеется в виду человек, умеющий мыслить легко в противоположность тугодуму. Но есть и нюанс: человек, который способен легко мыслить, в самом деле легкомыслен, ибо за эту свою способность зачастую навлекает на себя гнев начальства…
- Ну и философ! Раньше ты что-то таким не был.
- Нет худа без добра. Я стал им, когда меня шарахнули графином по голове.
Фелита хотела что-то сказать, но передумала. Рассеянно прогулялась до куста сирени и, воротясь, сказала, словно ненароком:
- Знаешь, мне поручили поддержать обвинение по делу Круминя. - Фелита сделала паузу, чтобы посмотреть, какое впечатление эта новость произведет на Розниека.
- Жаль будет с тобой расставаться, - вздохнул он.
- Расставаться?
- Конечно. После суда тебя переведут в прокуратуру республики. Карьера начинается с выступления в Верховном суде.
- А ты не хотел бы перебраться в Ригу? - спросила она глуховатым голосом.
- Ни за что! Я слишком люблю независимость.
- Не знала я, что ты такой непрактичный человек, - то ли в шутку, то ли всерьез сказала Фелита. - Скажи, Валдис, как все-таки тебе удалось напасть на след Круминя? Понимаешь, мне необходимо это знать, иначе я не сумею успешно участвовать в судебном процессе.
- А я-то, шляпа, вообразил, что ты захотела по достоинству оценить мои гениальные способности.
- И это тоже.
- Не хитри! Материалы дела изучала?
- В целом - да.
- Так вот знай, в этом деле никаких особых заслуг Улдиса или моих нет. Мы были как слепые котята, покуда не обнаружили, что старик почтальон уничтожил письма Катрины Упениеце и Леясстраута и подделал подпись в журнале доставки заказных отправлений. С этого и началось.
- Только не надо говорить, что у вас, признанных детективов, до этого не было никаких подозрений.
- Подозрения, как тебе известно, не доказательства.
- И тем не менее?
Розниек усмехнулся.
- На тогдашних моих доводах ты обвинение не построишь. Но если тебе очень уж хочется, я скажу: ты прекрасно знаешь, что даже самый хитроумный преступник где-нибудь, в чем-нибудь обязательно допускает промашку. Вот и почтальон тоже - перестарался и привлек к себе внимание. Он сделал один лишний ход конем. В буквальном смысле слова.
- Ты имеешь в виду индейца с конем у колодца? Я видела. Вещица антикварная и удивительно хороша.
- Старый оборотень пристально следил за всеми нашими действиями и понял, что обвинение легко направить против, Ошиня, тем более что многие улики были не в пользу фельдшера. А если учесть вдобавок, что Ошинь пьяница, подозрительный тип, то оставалось лишь дернуть за веревочку, чтобы капкан захлопнулся. Почтальон напоил фельдшера и сдал его нам, как говорится, тепленьким с рук на руки вместе с чернильницей, сообщив, что она принадлежала Каролине Упениеце.
- Ошинь уверял, что приобрел ее в Кёльне.
- Этого он не мог доказать. Если бы мы арестовали Ошиня, почтальону нечего было бы опасаться. Но я с самого начала весьма сомневался в виновности Ошиня. Слишком уж усердствовал почтальон. Почему-то мне запомнился его лицемерный голос: «Бедняжка, какая была добрая старушка! Такой славный человек она была. Да будет ей земля пухом!»
Я эти слова вспомнил, когда спустя несколько дней разговаривал действительно с добрым человеком, с мамашей Салинь. Она про Каролину Упениеце говорила совсем другое.
- О зловредной натуре умершей рассказывал и Леясстраут.
- Но это было значительно позже. Интересно то, что тогда на месте происшествия мы были намного ближе к цели, чем на протяжении всего последующего расследования.
- То есть как это? - удивилась Фелита.
- У почтальона на шее под шарфом были совсем свежие царапины. Достаточно было взять его кровь на анализ и сравнить с той, что была обнаружена под ногтями умершей…
- Не зря говорят, что искать тем трудней, чем видней, - заметила Фелита.
- Вскоре весьма серьезные подозрения пали на Леясстраута, и потому все эти на первый взгляд мелочи остались в стороне. Но мысль о почтальоне не давала мне покоя. Когда из разговора с Леясстраутом выяснилось, что пропали письма, я вдруг вспомнил лицо почтальона тогда в Межсаргах, в тот момент, когда я спросил, не доставлял ли он Упениеце каких-либо писем. Вопрос я задал чисто случайно, перебирая наугад все, что могло иметь отношение к обеим женщинам. Лишь впоследствии я понял, что попал своим вопросом в самую точку. Взгляд почтальона вильнул мимо меня в сторону, а в зрачках промелькнул страх.
- Круминь был сильным противником.
- Бесспорно. Развозя почту, он старательно выведывал у жителей обо всем происходящем.
- Ну, это свойственно многим сельским почтальонам.
- В том-то и загвоздка. Потому мы сначала и не обратили на него особого внимания. Поняв, что мы не намерены прекращать дело, он, встретив меня на автобусной остановке, кинул первую приманку - сказал, что видел в Межсаргах Ошиня. Тогда же он внес поправку в свое предыдущее высказывание, признал, что между матерью и дочкой были скверные отношения. А раньше об этом не говорил якобы потому, что о покойниках не принято говорить дурно.
- То есть намекал на то, что, мол, Катрина Упениеце сама могла убить мать и побежать топиться?
- Откровенно говоря, после первого допроса Леясстраута нам тоже пришло на ум такое предположение. А встречей с почтальоном на остановке автобуса я потом воспользовался. Он ведь ехал в поликлинику сдавать анализ крови. Мы сравнили его с данными экспертизы, и, знаешь, совпало. Кровь почтальона была идентична крови, обнаруженной под ногтями у Каролины. Очевидно, старуха сопротивлялась и поцарапала его. Тогда мы уже знали, что это он уничтожил письма Катрины и Леясстраута и подделал подпись Катрины.
- Отчего же ты его сразу не арестовал?
- Ты арестовала бы?
- Да.
- И какое же ты предъявила бы Круминю обвинение? Какие причины побудили его совершить столь тяжкое преступление?
- Я приперла бы его к стене доказательствами и добилась бы признания. Заодно ему пришлось бы выложить и мотивы убийства.
- Вот и Стабинь говорил то же самое. Ох и скоры же вы на аресты! А если бы почтальон наплел, что Каролина в приступе безумия набросилась на него? Мы ведь тогда даже не имели еще и понятия о том, что происходило в комнате. Мотивы преступления должны были вскрыть мы…
- Я бы до них доискивалась после ареста.
- А Круминь, догадавшись, что у тебя нет козырей против него, сыграл бы в молчанку. И суд вернул бы тебе дело на доследование. Так вот!
- Сдаюсь, - подняла руки вверх Фелита. - А каким же все-таки образом тебе удалось выяснить все остальное? Ведь, насколько мне известно, не имелось ни одной ниточки, которая связывала бы нынешнее происшествие с далеким прошлым?
- Видишь ли, Хлыщ, о котором так презрительно высказалась тетушка Салинь, с самого начала привлек мое внимание. В особенности потому, что он интересовался имущественным состоянием Упениеце. Но это было уж слишком далекое прошлое. Мы уловили связь лишь тогда, когда Леясстраут вспомнил его настоящую фамилию и адрес - Кришьянис Круминь, Рига, улица Марияс, 39. Почтальона звали Кришьянис Краминь - фамилии разные, но отличаются всего лишь одной буквой. Тетушка Салинь показала нам Хлыща на старом снимке, найденном в альбоме Упениеце. Впоследствии мне удалось несколько раз сфотографировать почтальона, раздобыл я его фотографии и в отделе кадров почтового управления. Наука дала четкий ответ: объект снимков один и тот же, хотя годы и изменили его до неузнаваемости.
- Да, ничего не скажешь, голова у тебя работает, хотя и медленно, но фундаментально! - воскликнула Фелита.
- Увы, не всегда в правильном направлении. Лишь после того, как Улдис собрал сведения о наследстве Катрины и связях Круминя с заграничной родней Каролины, я начал понимать, чего это он, человек с образованием, польстился на столь незавидный пост почтальона в Юмужциемсе и не сводил глаз с этих женщин, всеми способами пытаясь помешать им встретиться с Леясстраутом. Хлыщ всегда вился там, где пахло деньгами. Вот что означали слова Катрины «тут творится такое, что в письме описать невозможно».