Иман Кальби – Содержанка для Алана (страница 9)
И все же я постоянно возвращался к ней в своих мыслях, спрашивал себя, как она, что с ней… С Барином мы разошлись – по понятным причинам, теперь ни о каком совместном бизнесе или наставничестве речи идти не могло. Честно признаться, я и не искал больше встречи. Потому что боялся, что снова она появится в поле зрения, а я хотел и правда стать хорошим мужем для Милены, свадьба с которой должна была быть через полгода, как только истечет траур по ее отцу. Пару раз, признаюсь, у меня был порыв зарегистрироваться под новым именем в вебкаме, но я сознательно себя останавливал… Зачем? Отец часто мне говорил, что в большинстве своих проблем мы виноваты сами. Сами ищем предлоги и поводы… Этого повода быть плохим я специально старался избежать…
В республику теперь я летал довольно часто – отец все – таки принял мой выбор и поручил, раз уж я теперь в России, контролировать его спортивный бизнес – сеть бойцовских клубов, производство спорттоваров, бадов и энергетиков. Я был рад хоть так ему угодить, раз уж упорхнул из – под его тренерского крыла. Про Бэллу ничего слышно не было. Успокаивал себя тем, что, будь иначе, случись с ней что – то нехорошее, такие вещи бы у нас точно размусоливались не один месяц…
Параллельно шли интенсивные тренировки. За эти месяцы я успел выиграть три боя, что существенно продвинуло мое имя в российских бойцовских рейтингах. Что греха таить, мой отец был легендой этого мира, фамилия помогала. С одной стороны… С другой, ни один боец, пожалуй, не рассматривался так скрупулезно и досконально, так критически и скептически, как я. День ото дня я должен был защищать свое имя, свое положение. Получалось. Через месяц были крупнейшие соревнования международного уровня, проводившиеся раз в три года в Москве. Получу пояс – все пойдет только в гору. Облажаюсь – будет не очень, мягко говоря. Наверное, никогда еще моя жизнь не была наполнена таким смыслом и мотивацией… Я готовился, тренировался, сидел на жесткой диете и в целом максимально во всем себя ограничивал. В сексе тоже. С Миленой мы так и не спали до свадьбы. Мне было это важно, хотелось, чтобы всё прошло по правилам… Не потому, что я святой. Даже после того, как я ее засватал, у меня были женщины. Это не измена. Это физиология. Ничего не значащая связь на стороне. Сменяющие друг друга в бесконечном потоке одинаковые смазливые лица с разной степенью искусственности красотой… Всё это было до моего чешского помутнения. Ситуация с Бэллой словно открыла мне глаза. Помогла посмотреть на всю эту грязь по – другому… Помню раздирающий душу плач Милены в тот момент, когда она звонила рассказать про отца – и свое раздраженное состояние, что меня отвлекают от той, другой… Наверное, именно тогда я испытал первый раз это неприятное чувство вины. Не такое, какое испытываешь перед родителями. Это чувство было иной природы – замешанное на разнице женского и мужского менталитетов. Потом оно раскроется передо мной во всех своих красках и тонах, но в тот момент… В тот момент мне казалось, что все еще можно повести по правильному пути… Что можно будет построить отношения на крепком фундаменте и избежать грязи. Я захотел быть правильным женихом. Воздержание – так воздержание. Значит, никакого секса. И нет худа без добра – лучшие спортсмены перед соревнованиями уходят в жесткую аскезу.
Всё шло по плану. До того самого дня, когда вместе с упавшей в ресторане на мраморный пол чашкой чая разбились и мои иллюзии быть хорошим для одной… Я помню, как поднимаю глаза и смотрю, не моргая, перед собой. И мне хочется ущипнуть себя под столом. Может это сон? Нет. Это Она сидит. Все такая же идеально красивая, только слишком бледная… И словно испуганная. Нервно сжимая тонкими пальцами чайную ложку. Когда наши взгляды пересекаются, она невольно дергается. Бэлла испуганно, словно в замедленной съемки, смотрит на разбитую чашку. Она в прострации. Как и я. И только в этот момент я замечаю, что она не одна. С ней сидит какой – то здоровенный широкоплечий мужик в кожанке. И как я его сразу не заметил… Потому что она опять все затмила. Недовольно обвожу его взглядом, а потом снова перевожу глаза на нее. И то, что я в них вижу, заставляет меня больше не думать о последствиях. Действовать. Наплевав на логику, здравый смысл, все свои правила и установки…
Глава 7
Какого цвета ваши воспоминания? Я о картинках, которые всплывают в памяти, стоит только подумать о прошлом – детстве, юности, школе… Мои воспоминания всегда темные. Я бы даже сказала, окрашенные преимущественно в черные тона – иногда так интенсивно, что вовсе и не различишь ни места действия, ни действующих лиц…
Хотя нет… Если долго вспоминать, то все – таки что – то цветное нет – нет, да всплывет на поверхность сознания… Одно из таких светлых пятен постоянно мне снится. Я, Айза и Райка собираем у нас в палисаднике кислую салатовую алычу, пока из окна не вылезает соседка в цветастом халате с кислотно-розовыми бигуди на голове и не кричит, размахивая скалкой, что мы паразитки и не даем плодам поспеть. Мы тут же сами, подобно этой самой алыче, срываемся с веток дерева, даже не обращая внимания, как они царапают нашу кожу, убегаем, пряча награбленное в подолах платьев, скрываемся за углом и смеемся беззастенчиво и долго. До колик в животе.
– Корова бигудястая, кому они нужны спелые – только продукт переводить, – смеется Айза, кривясь от оскомины, но с аппетитом продолжая прожевывать желанный трофей. Жутко кисло. Жутко вкусно. Это вкус детства. Вкус того времени, когда я еще была живой. Когда Она была живой…
Айза – моя сестра – близнец. Она родилась на пять минут раньше меня. Может быть, поэтому всегда была такой бойкой, неунывающей, активной, в отличие от меня… Всё ей было ни по чем… Я тянулась за ней, как тонкая тростинка за лучами солнца, зная, что в них сама жизнь. Она была моим рулевым. Она была моим всем.
Мне всегда казалось, что Айза старше не на пять минут, а как минимум на пять лет. Моя опора и защита. Никогда не давала меня в обиду. И хотя нападали, как правило, всегда на нас двоих, от нее, в отличие меня, оскорбления, подколки, травля отлетали, как горох от стены. А когда она видела, как я переживаю и загоняюсь, устраивала мне такую взбучку своими оптимизмом и энергией, что все переживания и обиды снимались, как рукой.
Мы родились в небольшом поселке энергетиков, недалеко от гидроэлектростанции, обеспечивающей электричеством всю республику. И хотя население у нас всегда было интернациональное – много кого приехало и из других частей России, давление замкнутого, консервативного костяка – коренных жителей этих самых мест, представителей нашего народа, нет – нет, да ощущалось. Особенно на таких, как мы. Тех, на кого никогда не смотрят, как на равных, кто никогда не воспринимается как желанная компания для твоего ребенка, кого твоим сверстникам дозволено подколоть, обидеть и обозвать постыдным «безотцовщина» в спину, а иногда и в лицо… Да, мир не стоит, прогресс двигает человечество вперед, на месте старой деревни построили современный поселок, соорудили огромную гидроэлектростанцию, сделали настоящее искусственное море – водохранилище, нагнали специалистов со всей страны, а вот эти предрассудки из мозгов коренных людей вытравить так и не удалось. Иногда мне казалось, что наша жизнь здесь – как канал, протекающий посередине поселка – пусть людям и удалось заключить бушующую воду горных рек в бетонные оковы девятиметровой глубины, от этого горная вода не стала более приветливой или спокойной – напротив, стоило подумать о том, как глубоко было там, внизу, под голубой водяной массой, какую силу сдерживали эти искусственные берега, становилось не по себе…
Безотцовщины… Наверное, едва ли в наших краях, где место семьи в обществе определяли ее мужчины, можно было придумать оскорбление хуже и унизительнее… Убийца и грабитель и тот заслуживали больше почета в этой иерархии… Мы же были изгоями с самого детства, пусть сначала, до определенного возраста, этого попросту и не понимали. Нельзя сказать, что с нами не хотели играть. Напротив, ровесники с еще не отравленным взрослыми условностями сознанием тянулись к нам, как и к любым другим сверстникам, тем более, мы были симпатичные, складные и интересные девочки. Но все дети взрослеют- и с каждым годом их мозг становился все более засорен мыслями совсем не детского характера. Как только друзьями своих сыновей и дочерей начинали интересоваться их родители, те технично пропадали из поля нашего зрения. Достаточно было нашептать чаду о том, каким непростительным, греховным изъяном мы обладаем, как те начинали презрительно ворочать от нас носы, шушукаясь с другими за спиной.
Исключением всегда была только Райка – дочь нашей соседки Веры Павловны. Командированная из подмосковной Электростали, она преподавала русский язык и литературу в нашей школе и всегда держалась подальше от местных склок и сплетен. Муж у Веры Павловны был, хоть и жил в родном городе и приезжал к ним только по праздникам – либо они ездили туда, чем Райка обожала хвастаться при любом случае. Говорила, что вообще – то она москвичка и ездит к себе домой в столицу, хотя все мы прекрасно понимали, что Электросталь, хоть правда от столицы в паре десятков километров, это такая же Москва, как мы – супермодели. И все же мы всегда воспринимали эти ее похвастушки терпеливо. У каждого свой характер. Ее – далеко не самый плохой. Она была нашей подругой – это самое главное. Наверное, факт того, что Вера Павловна была не из наших, и позволял их семье общаться с нами и не испытывать на себе прессинга… Для остальных мы были словно с огромным клеймом посреди лба.