Иман Кальби – Эльдар. От него не уходят (страница 2)
— Роковая у тебя будет красота, дочь моя... Такая приносит либо жгучее счастье, либо страшные беды... Мужчины от такой красоты на сильные поступки способны... И хорошие, и плохие... Одержимыми их делают такие глаза, как у тебя... И тело будет... Такое, что многие спать не смогут...
Её слова тогда сильно меня смутили. Вот прям расслышать их захотелось. Я была ещё слишком молодой. Отчаянно хотелось быть всё ещё в детстве...
Какая красота, какая одержимость, какие мужчины...
Как-то внутренне больно что ли даже стало от этих слов...
— Дочь... Ты только точно знай... Если однажды в твоей жизни появится дядя Меджид, делай так, как он говорит... Значит... Такова судьба твоя, поняла?
— Поняла... — произнесла я и немного выдохнула...
Дядя Меджид ассоциировался в моей голове с моим будущим. Почему-то именно так... И пусть я никогда не видела его сына Эльдара, мне казалось, что он лучший парень на свете и что слова мамы значили только одно — что Эльдар всё ещё мой жених. Иначе зачем матери такое говорить?
Спустя несколько лет дядя Меджид реально появился в моей жизни.
Сидящим в кабинете у директора гимназии, где я училась в десятом классе...
Моё сердце тогда ёкнуло. Странная эмоция. Даже какая-то инстинктивная. Смесь восторга, трепета, лёгкого волнения... Скоро я увижу Эльдара. Я точно это знала! Чувствовала!
Только вот тут же насторожилась…
Почему Аскеров пришёл сюда за мной?
Где мои родители?!
Глава 3
Когда правда обрушилась на меня всей сокрушительностью реальности, сердце перестало биться...
Интуиция меня не подвела...
Эльдара я и правда скоро увидела.
И он действительно оказался самым красивым мужчиной, которого я только видела в своей жизни... даже лучше, наверное...
Вот только судьба громко-громко рассмеялась над моими чаяниями и планами, сведя нас с ним высоко в горах…
У неё на нас явно были другие планы. Такие, о которых я даже помыслить не могла юной девочкой, стоящей на пороге кабинета директора и уже каким-то пятым чувством понимающей, что произошло что-то необратимое…
— Твои родители мертвы, Малика... Теперь ты будешь жить в моей семье. Мы берём тебя под опеку, — слова Аскерова вибрируют в голове болезненными вспышками.
Снова и снова на репите.
Не верю.
Ещё вчера мы сидели с папой и мамой за одним столом и болтали беспечно обо всём на свете. Отец не без досады говорил, что в этом году поехать в Европу не получится, так как у него определённые трудности на работе и придется затянуть пояса, и я ведь даже слегка подрасстроилась и даже высказала своё «фи», эгоистично и инфантильно, но... насколько теперь то время казалось прекрасным, безмятежным, счастливым...
Теперь я одна. Совершенно одна в этом мире.
Понимание этой мысли пульсирует в голове неверием и обречённостью одновременно.
На Кавказе по нашим традициям хоронят до наступления заката.
Когда меня за считанные сутки перевезли из центра Москвы в высокогорное село в республике и отвели на кладбище, их могилы — раздельные, в женской и мужской половинах — со стоящими вкопанными в землю двумя памятниками из песчаника с арабской надписью «Нет Бога кроме Аллаха, а Мухаммад — пророк его», были ещё сырыми...
Я смотрела и не верила. Не верила...
Одна... Одна...
Платок на голове, к которому я не привыкла после столичной жизни, то и дело норовил сползти с волос от сильного ветра.
Роем крутилось много-много вопросов...
Что теперь со мной будет? Как теперь я буду жить?
Аскеров взял на себя все хлопоты по похоронам. Оказывается, с отцом они были из одного села. Соболезнования тоже было решено принимать в его доме, так как у отца своего тут не было.
Мы летели на частном самолёте в республику. И я знала, какой страшный груз везли в грузовом отсеке. Нужно было успеть до того, как солнце коснётся края земли…
Когда провожаешь близкого человека, боль притупляется. Ты словно бы плаваешь в этой боли, варишься в ней – и, как к горячей воде в ванной, твоя кожа тоже как-то неминуемо адаптируется. Это такая психологическая уловка мозга...
А ещё он делает так, что ты забываешь...
И потому воспоминания того страшного дня смазанные — слёзы, крики, сочувственные объятия. Десятки лиц людей, которых я никогда в своей жизни не видела, но они сопереживали...
На Кавказе не принято, чтобы женщины шли на кладбище в первый день, во время похорон. Удел женщин в это время — принимать бесконечные вереницы соболезнующих, делящих дом на женскую и мужскую половины. Готовка, готовка, готовка… Очень много готовки. Столько еды, что столы ломятся.
Всё потому, что занятые трудом руки отключают мозг…
Я готовила. Впервые в жизни так много готовила. Что могла. За косяки и неидеальный внешний вид меня тогда никто не ругал. Потому что знали — это моё спасение…
Смотрели на меня сочувственно, шептались, чтобы не услышала, но я слышала…
Одна осталась...
Отец — банкрот.
Всё имущество пущено на торги для закрытия долгов...
Что её ждёт?
Кто на такой женится теперь?
Самый возраст опасный...
Шёпот, шёпот…
Всё время шёпот…
Дом опустел — все отдали дань проводам в последний путь и разошлись, а я осталась одна со своей болью, пустотой и совершенно чужими людьми…
Накатила апатия.
Шёпот, пока я лежу в отведённой мне комнате, просто смотрю в потолок и отказываюсь прикасаться к еде. Нет, это не протест. Просто не лезет...
— Бедная сиротка... — шепчет миловидная полноватая дама в платке, качая головой.
Ей вторит женщина постарше. Повыше. Взгляд более холодный и пронзительный.
— Красивая девка выросла у Карабековых. Теперь за ней глаз да глаз нужен. Будет ещё красивее через год... Красота в её случае — единственное богатство...
— Или горе... — добавляет третья.
Они говорили на родном языке. И я в ужасе понимала, что много-много лет не слышала этой речи — слегка грубой, кое-где нараспев, с придыханием и редким и неожиданным использованием русских слов... Но я всё равно понимала её. Она была у меня в крови…
— Главное, от Эльдара держать её подальше... — снова наставляет та, что самая старшая. — Возраст у него сейчас такой... Шальной... Опасный...
— Да где твой Эльдар, — расстроенно, даже раздосадованно махает полная. — Я была проклята браком с холодным далёким мужчиной, Раисат... В итоге у меня ни мужа, ни сына! Всё у меня украл — всю мою женскую долю...
Меня обсуждали ещё дня три. А потом та самая строгая взрослая женщина зашла в комнату без стука и церемоний — и сказала тоном, не требующим возражений, что их семья нынче в ответе за меня перед моими почившими родителями и мне нужно начинать осваиваться здесь, ибо другого дома и другой участи у меня не будет…
Потом я узнаю, что полная дама — это Написат. Жена Меджида Аскерова и мать Эльдара, которая почему-то уже не первый год не живёт с мужем в столице, а занимает этот большой и холодный по своей энергетике дом в родном селе. Эльдар, их единственный сын, которому недавно исполнилось двадцать пять лет, ещё со студенческих времен переехал к отцу, а сюда приезжает редко... Раисат, та строгая взрослая женщина — старшая сестра Аскерова и по традиции самая важная женщина в роде. Она сначала пугала меня больше всего, но потом я поняла, что за внешней авторитарностью и холодностью скрывается большой жизненный опыт и прагматичность… Раисат сохраняла подобие порядка в этом доме, потому что мать Эльдара, покинутая и обделённая мужским теплом, то и дело впадала в уныние.
Здесь царство одиночества, тишины и женской скорби. Словно бы меня поселили в дворец вдов. Читала, что такой существовал в Османской империи, и жили там неугодные больше султану женщины. Вот и я теперь... Ещё даже не успевшая расцвести, как говорила мама, буду жить в этом склепе женского счастья...
Боль от ухода родителей не ушла, нет. Она притупилась. Сменилась непониманием и равнодушием ко всему происходящему.
В местную сельскую школу доучиваться я не пошла. Попросила не отдавать меня в одиннадцатый класс. В итоге доучилась дистанционно.