Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 76)
— Завтра всем военачальникам вывести свои войска на западное побережье моря, к урочищу Кумтобе. Наши силы будут насчитывать триста тысяч пеших и двести тысяч конных воинов. Пусть потягается с нами на поле брани царь Кир. Где принять великую битву — обсудим после. Сейчас все свободны.
Народ стал растекаться ручейками, каждое войско — к шатрам своего племени. Сердце Кедерея разрывала на части жажда отмщения за сегодняшний позор своему подстрекателю Архару. Он торопливо сел на коня…»
— Ты правильно здесь подчеркиваешь мужество военачальников и храбрость сакского народа, — сказал Кунтуар. — История знает, что Кир потерпел в этой битве жестокое поражение. Помнится, сакские войска пошли в наступление и встретили врага в степи, на этом месте сейчас станция Сырдарья…
— Да, только на той окраине, которая — в сторону Таджикистана.
— А-а, вот оно что?! Да там же работает моя экспедиция! — радостно воскликнул Кунтуар, но… тут же и опечалился: — Кажется, там… — Он с тревогой заглянул в лицо сына: — Да, да-а. Чтобы достовернее описать битву саков с войсками Кира, надо побывать в этих местах самому.
— Конечно.
— Однако… однако… там работает, — он не договорил «Жаннат», не в силах был ранить сердце сына.
Даниель понял отца, тяжко вздохнул и, помолчав, ответил:
— Что поделаешь, трудно писать о сражении, не видя даже равнины, на которой оно происходило. — И вскинул решительно голову: — Поеду! Обязательно поеду!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Поджаренной чешуей свернулся суглинок раскаленной дороги, его жадно подминают под себя упругие шины колес… Машина мчится на большой скорости. На заднем сиденье в глубокой задумчивости, не отрывая взгляда от маячащих вдали холмов, сидит Нурали. Его разгоряченные мысли мечутся вокруг одного и того же, словно только что закончивший бешеную скачку скакун вокруг коновязи: «Как недосягаемы звезды на небе, так трудно дается счастье человеку на земле. Оно не идет само в руки. Оно как соболь в своей драгоценной шубке, но попробуй поймай его! Разве же человек рожден не для счастья? Почему иные люди не задумываясь позволяют себе вторгаться в жизнь другого? Почему многие рождены разрушителями радостей жизни, а не созидателями? Жизнь не возвращается, чтобы ее можно было прожить заново, чище и честнее!»
Думы, думы… Но они не ушли далеко и от Орик. «Говорят, человек переживает в своей жизни и весну, и лето, и осень с зимою. Разве сейчас у нас не светлая весна, а впереди — не жаркое лето? И когда мысленно поднимаешься над всем тем, что произошло, то невольно содрогаешься: «Чего же тебе не хватало, Орик? Как понять тебя?»
Безысходная тоска овладела им, он боялся пошевелиться, чтобы снова не ощутить боли в сердце…
Вдали, у одинокой гранитной скалы Кзыл-Тас, показался лагерь. Пока подъехали, солнце склонилось почти к самому горизонту.
Среди равнинной пустыни скала издали бросалась в глаза своей коричневато-красной массой. Нурали почудилось, что этот бездушный камень обагрен кровью молодого батыра, что не красный цвет камня переливается под скользящими лучами заходящего солнца, а стекает с вершины к подножию — кровь…
Машина затормозила в центре небольшого поселка гидрогеологической экспедиции — несколько небольших домиков и камышитовый, под шифером, барак. Одну половину барака занимала столовая, другую — красный уголок. Снаружи и изнутри помещение тщательно обмазано и побелено. Поодаль от лагеря в землю вкопаны металлические цистерны с солидолом, бензином, соляркой. Еще дальше — движок, который снабжает лагерь энергией, левее — склады, справа возвышаются остовы буровых станков ЗИФ-150.
Экспедиция ведет изыскания для будущего здесь — после возведения мощной плотины на Сырдарье — моря. Она должна представить точные расчеты всех предстоящих работ. Собственно, такую же цель преследует и археологическая экспедиция Кайракты, которая находится километрах в пяти — десяти отсюда. Хотя у нее своя задача — выявить и вывезти с территории будущего моря ценные памятники старины. Работы ведутся в быстром темпе, даже, может быть, несколько поспешно. Лишь Нурали вышел из машины, его сразу же окружила толпа. Пожилой мастер, который работал вместе с Казикеном, начал первым:
— Вот так, всего-навсего случай, а парня нет… Никто не виноват, видно, судьба. Такой был толковый электрик, опытный, а тут — на тебе: за оголенный провод под напряжением ухватился незащищенной рукой! Видно, на роду написано, иначе и не скажешь…
— Комиссию создали, чтобы установить причину смерти? — спросил Нурали еще как о постороннем деле, еще не понимая всей непоправимости случившегося.
— Нет, ждали вашего приезда, — пояснил стоявший рядом его заместитель.
— В министерство, в инспекцию сообщили? Пока оттуда не прибудут люди, мы не сможем… — При этих словах Нурали несколько встрепенулся, словно стал ближе к реальности.
— Только что сообщили по рации. Из Алма-Аты вылетает самолет, к ночи будет здесь.
— Где установили гроб, дома?
— Нет, в красном уголке, — ответил пожилой мастер. — Там жена Казикена.
Нурали быстро шагнул вперед, за ним поспешили члены комиссии и несколько рабочих постарше. Он первым открыл дверь помещения и обмер… Черные занавески на окнах, черный креп гроба… В изголовье — жена Казикена Кунимжан. Черные волосы но завязаны, как обычно она носила, в тугой узел, а рассыпались и покрывают плечи, спину. Лицо, которое еще недавно оживляла солнечная улыбка, осунулось, посерело. Не шелохнувшись, застыв в одной позе, женщина смотрит на покойного. Нет, для нее он не обезображен и не обуглен. Он, ее Казикен, самый прекрасный, самый любимый на земле человек.
Нурали не мог собраться с силами, чтобы подойти ближе к Кунимжан, сказать ей нужные слова. В этот миг он совершенно забыл о своем горе. Оно отошло куда-то в сторону.
— Сестрица, — тихо заговорил он наконец, присаживаясь с правой стороны. — я любил Казеке, как брата. Что теперь поделаешь, крепись, сестренка, пожалей себя.
Молодая женщина подняла на него глаза, полные слез. Узнав Нурали, сказала тихо:
— Осталась я, ага[63], одна, а без него нет мне счастья на земле… — И не выдержала, зарыдала, — Почему, почему смерть не пожалела его? Он и пожить-то еще не успел…
Выло за полночь, когда Нурали добрался до постели, но заснуть не мог. Вот так все эти последние дни: стоит остаться одному, как тяжелые мысли наваливаются на него, а если и забудется в тревожном полусне, подступают кошмары, какие-то видения, связанные то с Орик, то с Пеилжаном, еще более худым и бледным. Сейчас, откуда ни возьмись, Казикен окликает его: «Ага!» — и заглядывает со своей юношеской непосредственностью в глаза. Потом все заслоняет горестный образ Кунимжан; она в глубоком трауре и смотрит с укором, словно обвиняет его, Нурали, в смерти любимого.
Нурали просыпается в холодном поту: «Может, в самом доле я повинен в смерти джигита? Не уехал бы в Кайракты, может, не было бы и несчастья… Да полно, — останавливает он себя. — Дело чистой случайности, как сказал старый мастер».
Сон больше не приходил.
Кунимжан тоже не сомкнула глаз. Ее так и не смогли увести от мужа. Приткнувшись на стуле, она пробыла возле него всю ночь, сознавая, что эти часы с ним — последние в жизни.
Наутро приехавшие с вечера представители министерства и инспекции стали обстоятельно расспрашивать свидетелей о подробностях смерти. Лишь после обеда вынесли заключение, что смерть произошла по вине пострадавшего, а к вечеру несколько рабочих с помощью взрывчатки и ломов вырыли могилу в камне утеса Кзыл-Тас. Сделано это было по решению руководства экспедиции.
— Когда здесь будет море, оно не смоет могилу Казикена. — сказал Нурали.
Довольна ли осталась Кунимжан таким решением? Или разум и сердце ее окаменели от горя? Она ни с кем не говорила и не плакала. И тогда, когда выносили гроб и поднимали его на утес… И когда накрывали поминальный стол… И когда друзья погибшего по очереди произносили теплые о нем слова… Будто угасшая на ветру свеча, Кунимжан сидела, уставив взгляд в одну точку.
Нурали обратился к ней:
— Дорогая наша сестра, мы искренне разделяем твое горе, не таи скорби в себе, открой нам свою душу, поделись, скажи хоть что-нибудь!
Кунимжан глубоко вздохнула, обвела окружающих горестным взглядом, будто только что очнулась от глубокого забытья или сна. Из ее глаз полились слезы. Во весь голос, не в силах сдержать рыданий, женщина заголосила:
Нурали и раньше знал, что Кунимжан сочиняет и поет собственные песни, он даже слушал их как-то на досуге, наслаждаясь ее нежным голосом. Тогда голос вызывал мечту о любимой, вселял в джигита силу молодости.
Сейчас в нем — печаль и слезы. Голос словно состарился вмиг, столько в нем слышалось тоски и муки. Плач Кунимжан был подобен песне раненой лебедушки, которая лишь машет беспомощно крыльями по волнам, не в силах взлететь. Голос словно молил: «Все, кто может, защитите, спасите меня от горя!»
Нурали будто оцепенел от этого пения. Грудь сдавило каким-то непомерным грузом. Не в силах оставаться здесь, он вскочил и пошел к двери.