Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 71)

— Ну да, люблю сильнее, чем твой Нурали! Да и какое мне до него дело! — Пеилжан опять привлек к себе Орик.

Через два дня они встретились снова, затем еще и еще. Свидания стали частыми. И когда из экспедиции возвратился Нурали, Пеилжан и Орик жили одной семьей и уже ждали первенца.

А для Нурали началась полоса невезения. Экспедиция под его началом пробурила несколько скважин в песках, близ Каратау. Но воды не обнаружила. Пока перебрасывали оборудование на новое место, наступили осенние холода. Однако, несмотря на заморозки и холодный ветер, Нурали решил не сворачивать работы до глубокой зимы. В Кайракты он приехал, чтобы послать в Алма-Ату телеграмму с просьбой разрешить вести буровые работы и зимой. К тому же надо было отчитаться на техническом совете о том, что сделано на предыдущих скважинах, не давших воды. И конечно же не только по делам торопился в Кайракты молодой инженер. Он спешил, чтобы увидеть Орик. Худая молва всегда найдет тысячи дорог и тысячи голосов, долетит, куда и не предполагаешь. О связи Орик с Пеилжаном Нурали узнал еще две недели назад. Один молодой техник, только что возвратившийся тогда из Кайракты, сообщил во всеуслышание: «А новость в Кайракты одна-единственная: появилась молодая парочка — красавица Орик и молодой ученый Пеилжан, скоро их свадьба!» Нурали не верил своим ушам.

Чем ближе он подъезжал к городу, тем больше волновался. Закравшееся в душу сомнение, мысли, что все это неправда, с новой силой одолевали его.

Сейчас, устроившись в гостинице, уже собрался было идти в общежитие к Орик. Вдруг кто-то постучал в дверь номера.

— Войдите, — пригласил Нурали, завязывая на ходу галстук.

Вошел главный инженер треста Жаркын. Он закончил тот же институт, что и Нурали, только тремя годами раньше. К Нурали испытывал теплое чувство дружбы и некоторого покровительства. Его обветренное, загорелое лицо светилось улыбкой. Обнялись.

— Увидел твоего шофера — он машину ставил в гараж, узнал, что ты приехал, и поспешил сюда, — говорил, все еще радостно улыбаясь, Жаркын.

— Да, всего час назад прибыли. Решил прогуляться, по дороге позвонить тебе.

Жаркын внимательно посмотрел на друга:

— Ты, кажется, спешишь?

Нурали неопределенно улыбнулся, затем сказал:

— Ты прав, соскучился по Орик, хотел заглянуть к ней в общежитие.

— А-а…

Жаркын знал о случившемся. После некоторой заминки посоветовал:

— Чего спешишь? Сама придет, когда узнает, что приехал…

Нурали уловил в голосе Жаркына скрытый смысл. Нахмурился:

— Странный совет…

— Нет-нет, я просто так. — У Жаркына мелькнуло желание рассказать другу все, что знал, но он взял себя в руки. — Ладно, иди. Разберетесь сами.

— В чем?

— Что значит в чем? У молодых людей после разлуки всегда найдется о чем поговорить. Только прошу тебя: как освободишься — сразу же приходи ко мне. Не вздумай укатить, не повидавшись.

— С чего бы это? И почему ты так торопишься проводить меня в обратную дорогу? — Нурали рассердился. — У меня к тебе дела накопились. Планировал зайти завтра, после отчета. Надо о многом посоветоваться. — И поглядел прямо в лицо Жаркыну: — Кажется, хочешь что-то сообщить мне, так выкладывай!

Жаркын отвел взгляд:

— Ты устал с дороги, не хочется тебя огорчать. Да и не могу я, пусть чужие люди скажут, не я. — Он направился к двери. — Давай все же встретимся сегодня вечером, хорошо? — И ушел не прощаясь.

До сознания Нурали ясно дошло: случилось худшее… Руки забило мелкой нервной дрожью, расслабил на шее галстук, опустился в кресло.

Перед глазами поплыли картины детства, проведенные вместе с Пеилжаном.

Когда мальчишкой Нурали переселился в их дом, отец Пеилжана — Сурыкбай не слыл богатым, но жил в достатке и был разворотлив в делах. В старину в казахских семьях было принято баловать сыновей. Этому обычаю следовал и Сурыкбай. Но сирота Нурали больше, чем праздную лень и шалости, любил слушать сказки, песни, кюи. А худющий, с вечно разбитым носом Пеилжан рос неслухом и сорванцом. Ему ничего не стоило посквернословить при гостях, приезжавших в дом отца, не раз заставлял он плакать и младшего по возрасту, более тихого по характеру Нурали. Одну драку Нурали хорошо помнит до сих пор. Доведенный насмешками и подзатыльниками Пеилжана, он не выдержал, бросился на него и отобрал биту-кулжа[57]. Заревев, разбрызгивая слюни, Пеилжан кинулся к печке, схватил кочергу и ударил ею Нурали.

Другой мальчишка тут же и испугался бы, проникся бы жалостью. А Пеилжан с ликованием захлопал в ладоши и победоносно заорал: «Так тебе и надо!»

Теперь, когда они выросли, старший брат снова перешел дорогу Нурали. Что же это за человек, его брат, безжалостный и черствый от рождения?

В это время вновь раздался настойчивый стук в дверь.

— Войдите, — собрав силы, проговорил Нурали. Дверь отворилась. В комнату вошел… Пеилжан.

Нурали всего заколотило. «Япырмай![58] Да он собственной персоной явился, не стыдится говорить со мною, идет на все, лишь бы предупредить мою встречу с Орик! Нет, видно, и вправду у него камень в груди вместо сердца…»

— Хорошо ли доехал, как здоровье? — задавал как ни в чем не бывало обычные при встрече вопросы Пеилжан, удобно усаживаясь в кресле напротив.

Нурали еле выдавил в ответ:

— Как видишь, приехал.

— По слухам, ваша экспедиция работает убыточно. Не падай духом, раз решил и зимою бурить, значит, найдешь воду, если только она там есть.

Нурали опомнился:

— Ты сюда явился, чтобы сказать мне об этом?

Пеилжан несколько поежился под взглядом младшего брата.

— Нет. — Он старался говорить как можно увереннее, но голос звучал фальшиво, глухо. — Нурали… — Приняв горестную позу, Пеилжан делал многозначительные паузы поело каждого слова. Птенцы, вырастая, покидают гнездо. Братья, выросшие в одном доме, умирают в разных. Неразлучны они тоже только в детстве, а вырастут — каждый идет своим путем. Каждый живет так, как подсказывают ему разум и сердце. Вот и мы росли вместе, а дороги в жизни выпали нам разные. Не обижайся, у меня тоже есть и сердце, и чувство сострадания к тебе, но любовь — это своенравный тулпар[59], с ним не совладаешь. У меня не хватило сил обуздать его. Мы с Орик договорились… — Он заглянул в глаза Нурали, тот молчал. — Знаю, нелегко услышать все это, но сказать тебе в утешение мне нечего.

— Отчего же, говори, скажи еще что-нибудь!

— Нет, — поднимаясь с кресла, сочувствующим голосом ответил Пеилжан. — Прошу только об одном: не волнуй понапрасну Орик, не ищи с нею встречи. Ничего не изменишь.

Он вышел.

Нурали стоял посреди комнаты бледный, покачиваясь с носков на пятки, крепко сжав кулаки, затем тяжелым шагом подошел к креслу, вновь опустился в него и так сидел, закрыв лицо руками. В нем кипел гнев оттого, что с таким безразличием и вероломством втоптано в грязь его самое светлое чувство — любовь к девушке. Обида, оскорбленная гордость, стыд — все смешалось и восстало против удара, который нанес ему его собственный брат. Наконец, собравшись с силами, он откинулся на спинку кресла, в котором только что с гордостью восседал Пеилжан, стал размышлять…

Теперь случившееся лишало его не только Орик, но и Пеилжана.

В детстве было всякое: ссоры, споры… И все-таки тяжело терять единственного брата. А вдруг… вдруг эта красавица сама соблазнила его? На беду мне, может, случилось так, что виновата Орик, а вовсе не он, не Пеилжан? Тогда… Тогда, может, и не следует его так жестоко осуждать, кто знает…

Час спустя Нурали, с трудом передвигая ноги, медленной походкой подходил к общежитию треста. Орик завидела его еще издали и… поспешила навстречу.

На лице — ни тени смущения (не то что страдания!). Выглядит она прекрасно, кажется, чуть похудела только. Но… его встречного взгляда избегает.

— Здравствуй, Нурали! — Голос осекся, задрожал, сквозь смуглую кожу проступил румянец. — Идем поговорим.

Шли молча. Обогнули общежитие, присели на скамейке чьего-то палисадника. И… ни слова друг другу. Первой заговорила она:

— Наверное, Пеилжан сказал тебе уже…

— Сказал, но хотелось бы послушать и тебя.

Орик помолчала, потом заговорила опять, уже более твердо и уверенно:

— Я нашла свое счастье.

— Тогда… выходит… ты лгала мне?

— Лгала — не лгала, какое это теперь имеет значение? Порезвились, как дети, но все прошло.

— Порезвились! — Нурали не в силах был больше сдерживать себя, он почти кричал. — Если ты забавлялась, так нечего было мучить меня! Ты не верила мне? Любовь что, по-твоему, дается на один день? Ты понимаешь сама-то, что говоришь? Ты… ты…

— Хочешь сказать, что предала, так ведь? — разволновалась в свою очередь Орик. — Может, и так. Но что теперь поделаешь? Да, потеряла совесть! Да, люблю тебя, а замуж иду за твоего брата! Да, я виновата, одна я! Ты это хотел услышать? Уходи…

Он поднялся со скамейки.

Превозмогая слабость, шатаясь, побрел, сам не сознавая куда. Вдоль улицы — редкие фонари. В голове кто-то будто выстукивал одно только слово «Орик».

Нурали оглянулся. Увидел идущую по асфальту машину, попросил шофера подбросить до гостиницы.

Открыл дверь номера, постоял в темноте. Затем включил свет, взглянул на часы. Стрелки циферблата показывали двенадцать ночи. Нурали — как во сне. Однако он понимал, что все происшедшее с ним — не сон, а явь. Не выключая света, не раздеваясь, лег на диван, уткнувшись в спинку разгоряченной головой. Сон не приходил, будто не было ни усталости с дороги, ни вымотавших силы переживаний.