Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 6)
Петровский создал в Кара-Бугазе первый рабочий Совет, председателем которого его и избрали. Бестибай, помня надменных и неприступных волостных, думал про себя, что Василий теперь и здороваться с ним не будет — большой начальник! — но Петровский, который жил одиноко (жена у него умерла от тифа, а сын учился в Москве), по вечерам запросто заходил в землянку Бестибая. Они толковали о том о сем, но больше всего о новой власти, смысл которой Бестибай пока не мог уразуметь.
— Ничего… Наступит время — поймешь, — говорил Василий. — Подведут узел под задницу — сразу определишь, кто враг, а кто друг пролетариата.
Бестибай не спорил. Он вообще говорил мало, думая свое. И думы эти были нехитрые: не околела бы верблюдица; где взять чаю и спичек; а главное — что делать с Халелбеком? По какой дороге пускать джигита?
В тот день Василий Петровский пришел неожиданно — когда Бестибай пил утренний чай.
— Садись, тамыр![13] — обрадовался Бестибай гостю, наливая чай.
Но Василий не сел. Меряя шагами крошечную землянку, он и внимания не обратил на пиалу с чаем, которую протягивал ему хозяин.
— Ты не заболел? — озаботился Бестибай, — Совсем плохое лицо.
— Лучше бы заболел, — горько сказал Василий. — Ленин умер!
— Ленин?!
— Да, наш учитель и друг.
— Какое несчастье! Редкий человек. Хорошо относился и к казахам, и к русским. Настоящий мудрец. Эх, до чего жалко. Почему хорошие люди долго не живут? Я видел его портрет с красным бантом на груди. Он не такой уж старый человек…
— Болел сильно. В него стреляли отравленными пулями.
— Кто стрелял?
— Женщина, — нахмурился Петровский. — Член партии эсеров.
— Женщина стреляла? Что творится в мире! Неужели есеры[14] собрались вместе? Чего теперь нам ждать? Песок на Мангышлаке и Кара-Бугазе поднимется вверх и высохнут колодцы… Такое уже было в год коровы. Шесть адаевских родов стали совершать барымту[15] друг против друга, бросили пасти скот…
— Эх, Бестибай… Как тебе объяснить? Эсеры — не родовая партия. Партия классовая, вставшая против большевиков. Таких, как Ленин.
Бестибай хоть и не совсем понял, о чем шла речь, кивнул:
— Вот они и потушили свет народа.
— Да. Ленин — свет! Наши враги теперь думают, что, потеряв вождя, мы растеряемся… Но пролетариат ответил по-другому. Чтобы дать отпор врагу, нужна твоя помощь, Бестибай.
— Моя? С какой стороны наступает враг? Я готов. Только верблюдицу надо привести… Конечно, конь бы лучше. Но где взять?
Петровский покачал головой, не зная, сердиться на Бестибая или попытаться растолковать азы классовой борьбы.
— Трудящиеся должны сейчас помогать друг другу, чтобы укрепить государство, — начал он. — Государство — это ты, я, твой сын… Такие же рабочие, крестьяне… Пролетариат! Нас миллионы в стране…
— Откуда мне знать про это? — оправдывался Бестибай. — У меня один дом — Мангышлак. Я и подумал, что налетел враг… Аламаны-туркмены или хивинцы… Выходит, враг в Москве?
— Погоди-погоди… Скоро увидишь врагов и здесь, — чужим, металлическим голосом сказал Петровский. — На кого ты батрачил? На Туйебая? А сколько богачей на Мангышлаке? Думаешь, они легко смирятся с тем, что советская власть не дает им жиреть за счет таких бедняков, как ты?
— Но что я могу сделать? Чем помочь? Молока от верблюдицы — ты знаешь — еле хватает нам самим. Бараны пропали… Но если молоко…
— При чем тут молоко… — рассердился Петровский. — Надо, чтобы в нашем Кара-Бугазе стало больше коммунистов и комсомольцев. Так завещал Ленин!
— Ленин завещал? Хорошо. Кого же ты из меня хочешь сделать? Жомсомол? Но там джигиты, а я уже старый. В коменеза мне нельзя. Сам говорил, что им может стать грамотный человек. А для меня что палка, что буква…
— Сколько твоему сыну лет?
Бестибай внимательно посмотрел на Петровского:
— Родился в год зайца.
— Значит, тринадцать. Казахи говорят: если парню тринадцать — он уже хозяин в доме. Так?
— Да. Халелбек у меня толковый, — с гордостью сказал Бестибай.
— Вот и хорошо. Дети — наше будущее. Так говорил Ленин. — Петровский впервые за время разговора улыбнулся. — Пусть твой Халелбек идет в наше промышленное хозяйство. Днем будет ухаживать за верблюдами и лошадьми, вечером — учиться. На днях школу откроем для таких джигитов, как он. И в комсомол вступит…
Бестибай ответил не сразу:
— Думаешь, рабочий — хорошо для моего ягненка?
— Конечно. Он встанет в ряды передового класса! И когда? В год смерти Ленина — нашего вождя. Укрепит ряды пролетариата. Вот о чем я тебе толкую…
— Ладно, — подумав, наконец согласился Бестибай. — Только не завтра… Пусть еще немного побудет дома, а?
Так зимним днем тысяча девятьсот двадцать четвертого года неожиданно решилась судьба Халелбека.
А дороге в Форт-Шевченко, казалось, не будет конца. Она разматывалась бесконечной серой лентой, и вокруг ничего не менялось: словно не ехали. Наконец впереди замаячили пыльные султаны, а потом показалась вереница машин, двигавшаяся по степи.
— На трассу выходим, — хрипло сказал Саша, разлепляя запекшиеся губы. — Теперь, считай, в Форту.
Он уже веселее вглядывался в темные силуэты машин, представляя, как такие же парни-шофера катят, согнувшись над баранками, впившись взглядом в дорогу; красновато тлеют огоньки сигарет в углах рта, и ребята чертыхаются, кляня бездорожье, жару и пыль.
— Близко, — согласился Бестибай, с интересом поглядывая по сторонам. Мощная техника, которой он еще не видел в здешних местах, поразила его. Одна за другой шли навстречу машины: вездеходы с плотно затянутыми брезентом кузовами; трубовозы, на которых, как артиллерийские стволы, были уложены трубы; по обочине не спеша шествовала колонна новеньких тракторов С-80, на одном из которых трепетал плакат: «Нефть Мангышлака — Родине!» Попыхивая сизым дымком, промчались голубые автобусы, за ними проплыла тяжелая пожарная машина с колоколом у кабины, в котором перекатывалось медное солнце.
«Видно, пароходы с техникой подошли, — определил Халелбек. — В Узек гонят. Там основные работы… Прямо как на фронте. Когда к наступлению готовились».
Он по-хозяйски вглядывался в машины, словно все это богатство уже было в его распоряжении. Первым делом отметил трубовозы: «Хорошо, если челябинские трубы… Качество высокое…» Потом цементировочные агрегаты: «Как их всегда не хватало в Жетыбае. Ждешь-ждешь, когда приедут, а дело стоит…» Грузовики с деталями сборно-щитовых домов, передвижная автомастерская, кинопередвижка, автолавка, компрессоры — ничто не ускользнуло от Халелбека.
«Можно работать! Все новое — только бури», — азартно думалось ему, будто согласие на переезд в Узек, как того хотел Тлепов, было уже им дано.
— Земля дрожит? Слышишь? — обернулся к нему отец. В его глазах читалось и любопытство, и какая-то неясная для Халелбека печаль.
— Ничего, земля выдержит… Вот техника — та не всегда. Надо бы для Мангышлака специальную выпускать…
— Раньше в этих местах не то что машину — кибитку не встретишь. Помнишь, Петровского искали? Неделю ходили — хоть бы верблюд попался…
— Как же? Помню! В двадцать шестом или двадцать восьмом году случилось. Я уже солеломщиком на промысле работал.
— Позже. Перед первыми колхозами, — уверенно сказал Бестибай.
— Тогда Петровский…
— А кто он такой? — поинтересовался Саша.
— Василий Петровский?! Большевик! Советскую власть в наших местах устанавливал. Честный. Справедливый. Кто знал его — до сих пор вспоминают…
— Так это он пропал?
— Нет. Его сын — Михаил. Геолог. Заблудился. Пятеро их было.
— Как же нашли? С самолета?
— С самолета! О них тогда в нашей степи и не слыхали, — усмехнулся Халелбек. — Отец отыскал. По следам.
— А-а-а, понятно. На машинах были…
— Какие машины? — удивился Бестибай. — Верблюд грузы таскал. Люди ногами шли.
— Пешком? А говорите — следы… На глине да камне? — засомневался Саша.
— Э-э-э, Петровский тоже не верил: «Как найдем? Куда идти?» Говорю: «Не торопись. Смотреть надо. Думать…» А он: «Как не торопись? Неделя прошла. Пропадут ребята». Беспокоится. Сын. Один у него. «Зачем пропадут? — отвечаю. — Два верблюда есть. Одного можно зарезать. Вода под землей. Копни на пять — десять локтей — и пей…»
Не верит: «Ты, Бестибай, со своего бугра глядишь. Они же не адаевцы. Пустыню не понимают».
— Ну, а дальше? — нетерпеливо перебил Саша. — Как все-таки нашли?
— Умелый и снег разожжет, — напомнил поговорку Халелбек. — Отец Устюрт, Мангышлак весь исходил. Всю жизнь с караванами…
— Хожу, гляжу… Верхушки у верблюжьей колючки и биюргуна[16] оборваны, — продолжал Бестибай, словно не слыша Сашиного вопроса. — Шагов через сорок — снова. Верблюд шел! Рядом — второй!