Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 30)
Что подвигало их на тяжкий труд, который, скорее всего, не давал ни славы, ни богатства, ни, быть может, даже внутреннего сознания успеха? И почему память народа не сохранила имен мастеров? Или они сами не искали известности, считая, как их собратья — японские художники, что слава гибельна для истинного таланта?
У выхода из Шахбагаты Жалел наткнулся на светильник, стоявший на полке, специально вырубленной в камне. Плотный песчаник стал внутри черным, блестящим от пылавшего в нем масла. Сколько же веков горел огонь? Сколько крепких пальцев касались этого камня, прежде чем необычайный жизненный круг столкнул светильник и его, Жалела, на одной дороге? Он подержал светильник на ладони — живой свидетель ушедших поколений казался легким, почти невесомым. Жизнь давно догорела в нем.
Спутники Жалела уже покинули подземелье. Издалека, словно сквозь века, доносились их голоса, но разобрать нельзя было ни одного слова. Жалел тоже заторопился. Грозное молчание подземелья преследовало его, и он старался скорее выбраться наружу, ибо его надежды, разум, душевный жар были необходимы там, где сияло небо, где слышались живые голоса.
Через несколько лет Жалел получил подарок — чудесно изданный альбом, автором которого был Медоев. Жалел перелистывал страницы, разглядывал иллюстрации. Знакомые персонажи смотрели на него с мелованной бумаги. Гигантская кошка сжалась в комок, изготовившись к прыжку. Мчались навстречу гибели лучники, и все так же караулили осторожных муфлонов роковые ружья…
В каждой композиции, штрихе, линии видны гениальные пальцы степных мастеров, их манера, их представление о мире. С легкой грустью листал Жалел страницы. Ушла его юность; только воспоминание о счастливых днях, когда он вместе с археологами бродил по родной земле, остались в памяти. Да еще вот этот альбом, что подарил Медоев, научивший его видеть живое прошлое, без которого настоящее осталось бы всего лишь прекрасным, но непонятным мгновением.
Глаз выхватил абзац:
«Где истоки поразительного степного искусства? Каким чудом сумели адаи сберечь вплоть до наших дней каноны древних наскальных изображений? В археологии принято считать, что поздние гравюры на камне повсеместно отличаются упадком, вырождением и не имеют художественных достоинств. Известно, например, что скифский звериный стиль доживает в степях лишь до конца гуннского времени и гибнет вместе с этой степной державой, разделив ее трагическую судьбу. Открытие его Ю. Н. Рерихом у кочевников Тибета произвело в свое время подлинную сенсацию. Творчество адаевских художников, которые работали на архитектурной плоскости так же свободно и непринужденно, как и на плоскостях естественных горных обнажений, вызывает в свете этих данных повышенный интерес».
И еще:
«В исторических источниках упоминается кочевое племя — даи. Страбон помещал их далеко на север, вблизи хорезмийцев, быть может в низовья Сырдарьи, где и сейчас живут адаи в составе казахского народа. Представители адаев, по данным академика АН Узбекской ССР Я. Г. Гулямова, в далекие времена уходили на юг, в районы Мерва (Мары), и занимали там главенствующее положение. Действительно, в XI веке сельджукиды, вытесненные с низовьев Сырдарьи, переместились в Хорасан, основав там свое государство. Утверждение адаев, что в прошлом их соплеменники пришли в Хорасан, соответствует, таким образом, сообщениям Страбона. Возможно, что случайная, казалось бы, фонетическая ассоциация — даи — адаи — содержит глубокий исторический смысл и внесет ясность в одну из важных исторических проблем Казахстана и Средней Азии. И тогда живой и настойчивый интерес адаевских художников к органичным и ярким образам будет красноречивым подтверждением духовной цельности народа, которую он сумел сохранить на протяжении тысячелетий».
Жалел читал, и ему слышался глуховатый голос Медоева, который разыскал и понял летопись его народа, запечатленную в камне. Он рассматривал композиции, сиявшие тем же немеркнущим светом, что и в тот момент, когда к ним впервые прикоснулись его руки. Время не было властно над ними. Истлели дерево и меха. Переплавлены золото и серебро. Оружие заржавело и превратилось в прах. Подлинно бессмертными оказались только вот эти гравюры, свидетели того, что его предки принесли в мир не только звон оружия и топот копыт.
Над степью росло и росло солнце. Сначала медное и звонкое, затем желтое, и, наконец, белый, ослепительный круг захватил полнеба. Все ожило под его лучами: каждая травинка, бугорок, самый холм, на вершине которого стоял Жалел, вспыхнули, как языки пламени.
Всадник, врезанный в камень, едва косые лучи задели его, тоже встрепенулся, пришпорил скакуна, и огненные искры брызнули из-под копыт. Казалось, дрогнула земля и смутный гул разнесся над миром.
Жалел оглянулся: мощные грузовики в клубах пыли катили по дороге от Узека. Переход от давно ушедшей жизни к сегодняшней вовсе не казался странным. Наоборот, приглушенный расстоянием рев моторов, неукротимое движение солнца, навстречу которому мчался копьеносец, слились для Жалела в одно неразрывное целое. Он чувствовал свою соединенность во всем, что окружало его, и неизъяснимое волнение подкатило к горлу. Жалел что-то крикнул и легко побежал по склону. Как в юности, в нем росла уверенность, что все в его жизни еще будет: чудесные открытия, долгое счастье, вечная любовь…
И когда Жалел у самого поселка вдруг увидел Тану, идущую по дороге, то нисколько этому не удивился. Так предначертано самой судьбой: красивая девушка должна встретиться на пути.
— Тана! Здравствуйте! — окликнул Жалел, и голос его был глубоким и волнующим.
Девушка оглянулась.
— Здравствуйте! — и посмотрела на него вовсе не удивленно, а словно ожидая этой встречи — доверчиво и с надеждой.
— Здравствуйте, Тана! — снова повторил Жалел, наслаждаясь самим звуком этого имени. — И доброе утро!
Она улыбнулась:
— Доброе…
Он глядел на нее, запоминая всю: светлый взгляд, смоляные косы, тяжелым узлом собранные на затылке, отчего белая гибкая шея казалась еще тоньше и длиннее.
— Откуда вы так рано?
— Гулял… Знаете, по утрам так хорошо думается… — И, вдруг припомнив то, что наговорил ей сгоряча несколько дней назад, и удивляясь самому себе: как мог обижать это чистое существо, в сущности почти ребенка, — зачастил сбивчиво и не очень понятно, пытаясь объяснить, почему так произошло.
Тана сразу догадалась, что Жалел имел в виду, и зарделась от смущения: взрослый человек, ее непосредственный начальник просит прощения у нее…
— Ну что вы, зачем… Я нисколько, ну ни капельки не обиделась… Да ничего особенного вы и не сказали. Правда, правда. Я ведь еще такая неумеха…
Она чудесно смотрела на него, и Жалел не столько умом, сколько сердцем почувствовал: Тана действительно не сердится на него — и обрадовался этому. И еще что-то промелькнуло в ее глазах, отчего вдруг захотелось выкинуть что-нибудь из ряда вон выходящее: пройтись на руках, громко запеть. Он даже поглядел по сторонам, поискал… препятствие, которое необходимо преодолеть. Или опасность, неожиданно угрожавшую Тане, от которой надо было ее уберечь.
Но все было спокойно в мире, залитом потоками золотистого света. И Жалел немного разочарованно подумал: все обычно. Вот если бы она была с ним на вершине. Там, где мчится каменный всадник… «Что же я молчу?! Надо рассказать ей. О копьеносце. Об археологах. И про светильник… Все-все». И тут же передумал: зачем? Будет ли ей интересно? Ведь он совсем не знает, чем она увлекается… Девушка шла рядом, он слышал ее дыхание, видел, как подрагивают пушистые ресницы, чувствовал, что Тана ждет от него значительного разговора, какого-то рассказа или даже признания в чем-то, и не находил в себе мужества заговорить, боясь обмануть ее ожидания.
Тана тоже молчала, полагая, что Жалел не произносит ни слова, наверное, потому, что ему не о чем с ней говорить; о работе же он не считает нужным вспоминать в такое утро, — и, чтобы нарушить обоюдную неловкость, наконец насмешливо произнесла:
— Это в Алма-Ате вы привыкли так рано вставать?
— В Алма-Ате? — недоуменно переспросил Жалел. Вопрос был так далек от того, что он сейчас чувствовал, так странен… — Почему вы спросили?
— Вы столько в ней прожили… Красивый город. Особенно по утрам или осенью. Ведь верно?
— Да, город хороший.
— Расскажите о нем, — попросила Тана.
— Что рассказать? Не знаю даже…
— Как вы там жили, например?
— Ничего интересного. Работал, как все…
— И жил, как все, — докончила за него Тана и засмеялась.
В серебристом звуке ее голоса Жалелу вдруг почудилась насмешка. «О чем она спросила? Неужели о Гульжамал? Не может быть! Откуда этой девочке знать про нее? Или уже насплетничал кто-нибудь…»
Все очарование утра вдруг пропало. Они шли пыльной дорогой, раздавленной жаркой резиной, размолотой безжалостными гусеницами. Огненным комом висело за плечами солнце, и его жар проникал через рубаху, прилипшую к спине. Ветер доносил запах солярки и назойливый звук движка — та-та-та-та-та…
— Моя родина — Мангышлак. Здесь я родился, — сказал он. — Родину не выбирают. Она как мать — одна…
Все было правильно, но голос его звучал фальшиво.
— Я не о том. — Тана уловила перемену в настроении Жалела. — Мне кажется, что человеку хорошо там, где его любят…