Ильяс Есенберлин – Мангыстауский фронт (страница 109)
— Я думаю, дело в другом: чтобы воспитывать других — самому надо быть воспитанным. Хоть раз в жизни загляни в собственное нутро. Верно ли — идти по жизни, не сделав ни одного-единственного шага, который не принес бы пользу лично тебе?
Ергазы не стерпел, перебил Кунтуара:
— Я что, должен приносить пользу лично тебе, что ли? Видно, только и осталось мне — написать за тебя кандидатскую, которую ты до старости никак не одолеешь?
— Брось юродствовать. Не написал я ни кандидатской, ни докторской. Это только моя вина. И ни на чьи плечи я ее не сваливаю. А ведь случается, и профессор, и доктор наук не скажут нужного слова в науке, не помогут решить сложную хозяйственную проблему. Но сейчас речь о другом: родительские обязанности, товарищеский долг, честь и совесть… То великодушие, без которого невозможно человеку жить на свете. Наконец, зависть.
— Наверное, я завидую тебе, несчастный! — захохотал Ергазы.
— Нет, я не несчастный! Мое счастье — это моя работа. Без настоящего дела — это действительно жалкий человек.
— Догадываюсь. Снова имеешь в виду меня! По-твоему, я человек без таланта?
— Скажу прямо. Когда-то мне казалось, что ты талантлив. Поэтому почитал тебя и ценил. Но все способности ты истратил на свою карьеру и этим обокрал себя. Да не только себя, но и тех, кто возлагал на тебя надежды.
Ергазы от волнения весь покрылся красными пятнами.
— Пусть твое сердце не болит за меня! Как-нибудь обойдусь без нравоучений! — кричал он, вскочив с места.
— Ты забыл, Ергазы, одну истину. Друг говорит правду, которая заставляет плакать, враг — ложь, вызывающую довольную улыбку. Я все еще считаю себя твоим другом. И желаю только добра.
— Послушать твои советы, так получается, что мне надо заново родиться!
— Я прощал тебе все. И советы, которые ты давал Пеилжану по поводу пасквильной статьи на меня, и старания закрыть экспедицию, обвинить меня в растрате государственных средств. Простил и твои хлопоты об отправке меня на пенсию до получения результатов работы экспедиции, и еще многое. Но смерть Армана — никогда не прощу.
В этот момент в кабинет с радостным лицом решительно вошел один из сотрудников Ергазы.
— Поздравляю вас! — обратился он к своему директору. — Только что узнал: президиум допустил к голосованию при выборах в академики две кандидатуры — Пеилжана и вас!
— Неужели обоих?!
— Да. Оказывается, в каком-то другом отделении была вакансия. Ее передали общественным наукам, а потом — и нашему институту. Утверждение президиума — это уже без пяти минут академик! Так что примите мои поздравления!
— Вот оно, что такое счастье! — воскликнул Ергазы.
Кунтуар улыбался. Да, для такого человека главное — звание.
«Ну, как себя чувствуешь, несчастный?» — глядя на Кунтуара, всем видом словно спрашивал Ергазы, а вслух сказал:
— Счастье — это достижение намеченной цели.
— Неужто счастье в том и состоит, чтобы стать членом-корреспондентом?
— Ничего! Я принимаю его и таким!
Кунтуар опять улыбнулся: «Еще бы не принять!»
Вошла новая секретарша Ергазы.
— Извините, товарищ директор, — вежливо обратилась к нему девушка. — Я не совсем поняла. Кто-то звонит по телефону. Передал, что ваша жена уехала… улетела… — Девушка смутилась. — Возьмите сами трубку…
— Она в своем уме? — возмутился Ергазы, бледнея. И непонятно было, о ком он спрашивает: о секретарше или о жене. Дрожащими руками он схватил трубку телефона: — Профессор Аюпов!
Голос с того конца провода ясно прослушивался на весь кабинет.
— Извините, — говорил хрипловато мужчина, — ваша жена улетела с одним нашим летчиком в Ленинград. И просила передать… что больше не вернется.
— Когда улетела? С кем?
— Сегодня утром. А с кем, так это теперь не все ли равно? Я исполняю только просьбу. Извините, больше ничего сказать не могу. — В аппарате раздались короткие гудки.
Некоторое время Ергазы сидел с телефонной трубкой в руках, потом стал медленно сползать с кресла на пол.
— Воды! Скорее воды! — крикнул Кунтуар секретарше. Сам бросился поддерживать Ергазы. Но тот быстро пришел в себя без посторонней помощи. Поднялся на ослабевших ногах, снова осторожно сел на свое место. Чуть живая, рядом стояла секретарша со стаканом воды.
В этот момент Кунтуару было искренне жаль старого друга.
Была щедрая алма-атинская осень. Прохладный ветер, вырвавшись из ущелья, срывал желтые, красные листья с берез, осин, кленов. И стлал их под ноги прохожих золотисто-багряным мягким ковром. А здесь, возле дома с железной крышей, листья лежат нетронутыми. И в постаревшем саду все та же гармония, тот же уют. Тихо, кругом ни души.
Но нет, в конце длинной аллеи показались двое. Они идут к дому медленно, держась за руки. В походке, в движениях — спокойная уверенность. Эти двое — Даниель и Жаннат.
— Для меня было единственным выходом уехать, — говорила Жаннат. — Армана не воскресить. Я ему больше не нужна. Ты здесь… Сколько еще можно было сидеть возле Ергазы. Да теперь и он хотел, чтобы мы убрались подальше.
— Очень правильно поступила! Я ведь сам уже собрался поехать за вами. Но что же Ергазы? Ведь он всегда отличался неплохим здоровьем? Что стряслось с ним?
— Тогда, выселив нас, он женился на молодой женщине. А та оказалась хороша: бросила ребенка, прихватила драгоценности из дома Ереке и улетела с одним летчиком. Старик был потрясен. Я боялась, что умрет. Не успел встать на ноги, как подкосила еще одна весть. В члены-корреспонденты его забаллотировали.
— Ну, а потом что было?
— После того как Ереке не прошел на выборах, он сразу переехал в Кайракты. И… тут вскоре его разбил паралич…
— До чего доводит людей честолюбие!
— Да, его жизнь наказала. Он никогда никого не любил, кроме себя. Теперь понимаю, как тяжело было рядом с ним бедной Акгуль.
— А потом? Как сложились ваши отношения и жизнь после этого?
— Он попросил разыскать меня. Как было ни обидно, а в таком положении не помочь человеку нельзя. Около трех месяцев я просидела у его постели, ухаживала, как могла. Потом он стал поправляться, стал ходить, оформил пенсию. Чувствую, что дети мои стали ему мешать. Он же никогда не терпел их шума-гама. Нам предложил — съездить куда-нибудь, хотя бы… отдохнуть. Пенсия у него хорошая…
— Молодец, что решилась приехать в Алма-Ату…
— Спасибо за твое великодушие, — взволнованно сказала Жаннат. — Судьба покарала меня за все муки, которые я причинила тебе. Сейчас готова стать твоей рабыней.
— Ну и вздор тебе пришел в голову! — засмеялся Даниель. — Я так намаялся без тебя, что с радостью сам готов стать твоим рабом! Так что, моя милая, будем жить друг для друга. Наше будущее обязательно должно быть счастливым. Слишком трудно мы к нему шли.
— Да неужели кончились мои слезы?! — говорила растроганно Жаннат.
Они еще долго гуляли, не проронив больше ни слова.
— Отец будет рад, когда узнает о нашей женитьбе.
— Я очень хочу, чтобы было так, но…
— Что же тебя смущает?
— Я не одна, со мною двое моих малышей. А твой отец долгие годы прожил в одиночестве, наверное, привык к покою и тишине.
Поняв, что тревожит Жаннат, Даниель попытался объяснить ей все как можно спокойнее:
— Пусть тебя судьба детей не тревожит. Чем они виноваты, что родились от другого отца? С сегодняшнего дня это не только твои, но и мои, наши общие с тобой дети. А отец будет только рад ребятишкам в доме.
Жаннат снова разволновалась:
— Спасибо тебе, дорогой мой…
Кунтуар одобрил решение сына жениться на Жаннат. Вскоре сыграли свадьбу. Теперь просторный дом Кунтуара с зеленым пышным садом, много лет хранящим таинственную тишину, наполнился голосами и смехом детей.
Да и сам археолог будто помолодел. Все дни он проводил за своим письменным столом, как никогда в молодости, работал много и вдохновенно.
Эти светлые дни его жизни однажды снова были омрачены. Причиной этому стал опять Пеилжан.
Его счастье, в отличие от Ергазы, было сейчас в зените, как восходящая звезда. Ергазы, тот любил наслаждаться удачей наедине, затаившись. Пеилжан же торжествовал в окружении единомышленников, во всем поддерживающих его. Если Ергазы чаще верил только в свои силы и авторитет, то этот всегда опирался на авторитетных и сильных людей. Для них не жалел ничего. Свой корыстолюбивый и своенравный характер Пеилжан проявлял только в том случае, если имел дело с людьми, которых считал слабее себя. Тех, кто выше по званию и чину, поддерживал: пусть они были неправы, кричал, что мысли их глубоки и гениальны, даже если на самом деле они были никчемны. Теперь он вращался во влиятельных кругах, потому что был и академиком, и членом высшей аттестационной комиссии по присуждению ученых степеней. Воспользовавшись своим положением, Пеилжан написал отрицательное заключение на диссертацию Кунтуара. Об этом вчера и узнал старый археолог от одного из своих давних товарищей.
Сначала Кунтуар расстроился, потом взял себя в руки: «Ничего, ничего… Надо просто работать. При чем здесь кандидатство?»
И он работал. Работал как одержимый, еще не зная, что из-за ложных выпадов в его адрес, из-за ложных обвинений Пеилжан накликал подозрение на свою голову.
Когда в Академии наук узнали о заключении на диссертацию Кунтуара, то резко осудили поступок Пеилжана. Заключение не соответствовало действительным фактам.